Амели Картер – Осколки шкатулки желаний (страница 4)

Лера подошла, остановившись в полуметре от него. Она не смотрела на него, а изучала интерьер, делая вид, что полностью поглощена созерцанием лепного карниза на потолке. Но все ее существо было сконцентрировано на нем, на его спине, на звуке его голоса.

– …Барский и Соколова, – донеслось до нее. – Депозитарный сейф номер семь-один-восемь.

Его голос в этом пространстве звучал иначе – глубже, резонируя в тишине вестибюля. Все тот же бархатный тембр, который когда-то нашептывал ей на ухо глупости, способные заставить ее смеяться до слез. Теперь он произносил цифры и фамилии.

Охранник снова кивнул, сделал пометку и жестом пригласил следовать за ним.

– Пожалуйста, пройдете ко второй металлодетекторной арке. Потом лифтом на минус второй. Вас встретит сотрудник хранилища.

Ян повернулся и, наконец, снова посмотрел на Леру. Его взгляд был деловым, пустым.

– Готовы?

Одно слово. Всего одно слово. И в нем – целая вселенная отчуждения. Лера почувствовала, как гнев снова дает о себе знать, согревая ее изнутри, возвращая способность двигаться и говорить.

– Да, – ответила она, и ее собственный голос прозвучал ровно, холодно, почти механически. – Я готова.

Они прошли через рамку металлодетектора, сдали на хранение в ячейку у охранника свои телефоны и крупные электронные устройства. Процедура была отработана до автоматизма, и это помогало – ритуал, правила, последовательность действий. Лифт, отделанный зеркальной сталью, опускался вниз бесшумно и быстро. Они стояли в нем рядом, но не касаясь друг друга, глядя каждый на свои отражения в дверях. Лера видела в зеркале их двоих: двух взрослых, серьезных, чужих людей в дорогой, но практичной одежде. Ничто в этой картине не напоминало о паре влюбленных студентов, которые когда-то могли затеять возню в лифте общежития, пока двери не откроются на нужном этаже. Эти двое в зеркале были похожи на партнеров по неудобной, но необходимой сделке.

Лифт мягко остановился, двери разъехались. Перед ними открылся длинный, слабо освещенный коридор со стенами, облицованными металлическими панелями. Воздух здесь был еще прохладнее, пах озоном, металлом и стерильной чистотой. У дальней двери их уже ждал мужчина в темном костюме и белой рубашке без галстука – сотрудник хранилища. Он поздоровался тихим, профессиональным голосом, сверил их паспорта с данными в своем планшете, сверил ключи – их два – с номерами на своих брелках.

– Сейф семь-один-восемь, – произнес он. – Двойной доступ. Вам потребуется вставить оба ключа одновременно и повернуть их в противоположные стороны. После первого поворота система запросит отпечатки пальцев наследников, данные внесены в базу по завещанию. Процедура биометрической идентификации обязательна. После подтверждения дверь откроется. У вас будет тридцать минут на ознакомление с содержимым в предбаннике. Извлечь содержимое можно, но выносить его за пределы хранилища вы сможете только после заполнения итоговой описи и проставления подписей в моем присутствии. Все понятно?

Они кивнули одновременно, оба слишком поглощенные нарастающим внутренним напряжением, чтобы задавать вопросы. Процедура звучала как что-то из шпионского фильма, а не как вскрытие наследства. Что за шкатулка могла требовать таких мер предосторожности?

Сотрудник повел их по коридору, его шаги отдавались глухим эхом. Он остановился у неприметной металлической двери с матовой стальной поверхностью и цифровой панелью сбоку. На двери не было номера, только маленькая, едва заметная гравировка: 718.

– Пожалуйста, приготовьте ключи, – сказал сотрудник, отступая на шаг, давая им пространство.

Ян вынул свой ключ, Лера последовала его примеру. Их пальцы почти коснулись, когда они одновременно вставляли ключи в два едва заметных замочных скважина, расположенных на расстоянии около двадцати сантиметров друг от друга. Металл ключей вошел с тихим, уверенным щелчком.

– По моей команде, – сказал сотрудник. – Раз. Два. Три.

Они повернули ключи. Ян – по часовой стрелке, Лера, как показал сотрудник, – против. Раздался мягкий, механический щелчок внутри двери. Цифровая панель загорелась мягким синим светом.

– Теперь, пожалуйста, по очереди приложите большой палец правой руки к сканеру, – указал сотрудник на маленькое стеклянное окошко на панели.

Ян сделал это первым, без колебаний. Зеленый свет мигнул, раздался короткий звуковой сигнал. Лера, преодолевая странное ощущение, что она отдает часть себя этой холодной системе, последовала его примеру. Ее палец коснулся прохладного стекла. Еще один миг зеленого света, еще один сигнал.

В металлической двери послышался звук тяжелых запоров, отходящих внутрь стены. Затем дверь беззвучно отъехала в сторону, открывая проем в небольшое, ярко освещенное помещение – предбанник, размером примерно два на два метра. Внутри, кроме пустого стола из нержавеющей стали и двух стульев, ничего не было. И на столе, в центре, лежал один-единственный предмет.

Футляр.

Он был обтянут бархатом когда-то глубокого вишневого цвета, но теперь выцветшим до тусклого бордово-коричневого оттенка, потертым на углах и вдоль швов. Футляр был продолговатый, примерно шестьдесят сантиметров в длину, тридцать в ширину и двадцать в высоту. Старомодные латунные застежки были закрыты, но не заперты. На поверхности бархата лежал тонкий слой пыли, подчеркивавший его возраст и долгое пребывание в темноте. Он лежал там, молчаливый и внушительный, как гробница для какого-то забытого сокровища или, что было более вероятно, для каких-то призраков.

– Тридцать минут начинаются сейчас, – тихо напомнил сотрудник, оставаясь за порогом. – Я буду ждать здесь. По истечении времени или по вашему сигналу дверь закроется. Чтобы открыть ее для выхода, нажмите зеленую кнопку на внутренней панели.

Дверь позади них так же бесшумно закрылась, оставив их в замкнутом, стерильном пространце под безжалостно ярким светом люминесцентных ламп. Тишина, воцарившаяся после ухода сотрудника, была абсолютной, давящей. Ее нарушало лишь едва слышное гудение систем вентиляции где-то в стенах.

Лера и Ян стояли по разные стороны стола, глядя на футляр, не решаясь сделать первый шаг, не решаясь нарушить это хрупкое, временное перемирие. Прошлое, их общее, запертое и законсервированное, лежало в метре от них, обтянутое потертым бархатом. И теперь им предстояло вместе его вскрыть.

Тишина в предбаннике была не просто отсутствием звука. Это была плотная, вязкая субстанция, наполненная гулом собственной крови в ушах, биением сердца, которое казалось оглушительно громким, и свистящим шепотом воздуха, поступающего через вентиляционные решетки где-то в глубине стен. Воздух здесь пах не просто стерильной чистотой, а чем-то более фундаментальным: холодным камнем, озоном от электрических систем и тончайшей, почти неощутимой металлической пылью, которая вечно висела в пространствах, лишенных солнечного света и человеческого тепла. Яркий, безжалостный свет люминесцентных ламп, встроенных в матовый потолок, не оставлял теней, выбеливая лица, делая каждую морщинку, каждую бледность, каждый след усталости гипертрофированно заметным. Лера чувствовала себя лабораторным образцом под микроскопом, лишенным возможности скрыться, укрыться в полумраке.

неподвижно, по другую сторону стола из нержавеющей стали, который был настолько чистым, что на его поверхности, как на ледяном покрове, отражались размытые контуры потолочных светильников. Ее ладони лежали на холодной поверхности стола, пальцы слегка растопырены, будто она пыталась удержать равновесие в едва заметно качающейся лодке. Взгляд был прикован к футляру. Этот потертый бархат, этот цвет увядшей вишни, почти черный в складках и на углах, гипнотизировал ее. Она, как реставратор, машинально анализировала материал: бархат панче, вероятно, ручной работы, конец XIX века, основа – шелк, но уже сильно истончившийся от времени, в некоторых местах, особенно на углах, виднелась подложка из грубого холста. Латунные застежки, филигранные, с крошечными изображениями лотосов – работа, определенно, восточная, османская или персидская. Они были потускневшими, но не позеленевшими от окиси, что говорило о правильных условиях хранения: низкая влажность, отсутствие прямого контакта с воздухом. Антон, как всегда, знал, что делает. Он не просто бросил шкатулку в ящик, он обеспечил ей музейные условия. Но зачем? Для чего эта тщательность, эта почти религиозная забота о предмете, который теперь он завещал им, как последнюю шутку или последнюю загадку?

Ян, стоявший напротив, казался изваянием из того же холодного металла, что и стол. Он не смотрел на футляр так пристально, как она. Его взгляд был расфокусированным, направленным куда-то в пространство над ним, будто он старался мысленно быть где угодно, только не здесь, в этой камере, с этой женщиной и этим немым укором прошлого. Он снял пальто и перекинул его через спинку стула. Под пальто на нем была простая серая водолазка из тонкого мериноса, облегающая, подчеркивающая плечи, которые стали шире, мускулистее, чем в студенческие годы. На левом запястье – матовые черные часы на каучуковом ремешке, без излишеств, инструмент, а не украшение. Он казался человеком, привыкшим к действию, к движению, к решению практических задач. И эта пассивность, это вынужденное ожидание, видимо, действовали ему на нервы. Он постукивал кончиками пальцев по столешнице – не нервно, а ритмично, как бы отбивая какой-то внутренний такт, счет до того момента, когда можно будет, наконец, что-то сделать, куда-то пойти, закончить эту пытку.