Амели Картер – Осколки шкатулки желаний (страница 3)

Ее взгляд, лишенный привычной профессиональной сосредоточенности, блуждал по мокрой улице. Она рассматривала, как капли, падая с края козырька, образуют на тротуаре идеально круглые темные пятна, которые тут же сливаются в общую лужу. Следила за тем, как пожилая женщина в прозрачном плаще-дождевике, скрючившись под зонтиком, который выворачивало ветром, старательно обходит самые глубокие лужи. Наблюдала, как влага медленно расползается темными языками по песчанику фасада здания напротив. Любая деталь, любой мимолетный звук – гудок автомобиля, отдаленный звонок трамвая, чей-то смех из открытой двери кафе через дорогу – был желанным отвлечением, якорем, цепляющимся за настоящее, чтобы не унестись в водоворот прошлого, которое должно было материализоваться здесь через несколько минут в виде мужчины по имени Ян.

Она думала о том, как представляла себе эту встречу все эти семь лет. Фантазии были разными, окрашенными в зависимости от настроения. Иногда, в минуты особой слабости и тоски, она воображала стремительную, киношную встречу где-нибудь в аэропорту: он, загорелый, с сединой на висках, увидев ее, роняет чемодан, они бегут навстречу друг другу сквозь толпу под прекрасную музыку, и все обиды тают в одном поцелуе. В другие моменты, когда боль и гнев всплывали с новой силой, картина была иной: она, успешная, безупречно одетая, холодно кивает ему на каком-нибудь вернисаже, где он – никем не признанный художник или заезжий торговец сувенирами, – и проходит мимо, не удостаивая взгляда, а он остается стоять, уничтоженный, осознавая всю глубину своей потери. Были и более приземленные, бытовые сценарии: случайный взгляд через витрину кафе, короткое «привет» в социальной сети, вежливый и ничего не значащий.

Но ни один из этих сценариев не включал в себя завещание эксцентричного друга, депозитарную ячейку и необходимость совместного выполнения какого-то абсурдного посмертного ритуала. В ее воображаемых встречах всегда была хоть капля выбора, иллюзия контроля. Здесь же выбора не было. Их поставили перед фактом, как детей, которых заставляют помириться и вместе выполнить задание. И эта вынужденность злила ее больше всего, делала ее уязвимой, лишала возможности выстроить привычную, отработанную за годы защиту – стену из профессиональных достижений, холодной вежливости и полного безразличия.

Она взглянула на часы на экране телефона. Шестнадцать пятьдесят три. Семь минут. Семь минут до того, как он появится. Ее ладони, спрятанные в карманах пальто, были влажными. Она вынула одну, посмотрела на нее: пальцы, длинные и тонкие, с коротко подстриженными ногтями без лака, чуть дрожали. Этими пальцами она собирала воедино крошечные осколки фарфора эпохи Мин, поправляла золотую насечку на эфесе шпаги XVIII века, счищала вековые наслоения грязи с деревянной резной иконы. Они слушались ее беспрекословно, были инструментом тончайшей точности. А сейчас они предательски тряслись от простого ожидания. Она сжала ладонь в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и сунула обратно в карман.

Мысли путались, набегая друг на друга. Что он сейчас делает? Едет сюда? Стоит под другим козырьком, в нескольких кварталах отсюда, и так же, как она, оттягивает момент? Или уже подъезжает на такси, абсолютно спокойный, читая новости в телефоне, равнодушный к тому, что их ждет? Каким он был вчера в коридоре, в тот миг, когда маска спала… Это была игра? Попытка манипуляции? Или та самая, редкая искренность? Она отгоняла эти вопросы. Неважно. Они выполнят формальность, откроют ячейку, посмотрят на эту дурацкую шкатулку, а затем… Затем она возьмет свою половину ответственности за этот артефакт, если так можно будет договориться, и исчезнет. Вернется в свою мастерскую, в мир тишины, лаков и точных движений, где прошлое было зафиксировано, законсервировано и не имело власти над настоящим.

Внезапный резкий звук клаксона заставил ее вздрогнуть и оторвать взгляд от лужи у своих ног. К тротуару, разбрызгивая веером грязную воду, подъехал черный седан. Задняя дверь открылась, и из машины вышел он.

Ян.

Он вышел быстро, резко, словно спешил покинуть замкнутое пространство автомобиля. Он был одет в темное узкое пальто, на этот раз сухое, и такие же темные джинсы. В руке он держал небольшой складной зонт черного цвета, но не раскрыл его, а просто перекинул через плечо, как трость. Дождь моментально засеребрил его коротко стриженные темные волосы, осел мельчайшими каплями на плечах пальто. Он заплатил водителю через опущенное стекло, затем резко кивком поблагодарил, повернулся и сделал несколько шагов к тротуару, прямо к тому месту, где она стояла.

Их взгляды встретились.

Это было неизбежно, как столкновение двух ливневых туч. Лера чувствовала, как все внутри нее замирает, сжимается в ледяной ком. Она не отвела глаз, не смогла, будто ее взгляд был пригвожден к нему магнитом той самой силы, которую она так старательно отрицала все эти годы. Он тоже остановился, всего в десяти шагах от нее, и смотрел прямо на нее. Дождь струился между ними, создавая движущуюся, мерцающую завесу, но она не скрывала ничего.

Его лицо было таким же, как вчера в кабинете: замкнутым, отстраненным. Но сейчас, в сером, рассеянном свете дождливого дня, она разглядела больше деталей. Легкие морщинки у внешних уголков глаз – не от смеха, а, скорее, от постоянного прищуривания под чужим, ярким солнцем. Более резкую, чем раньше, линию скул. Плотно сжатые губы. И глаза. Все те же серые глаза, которые сейчас смотрели на нее без тепла, без узнавания, без ненависти даже. С холодной, почти клинической оценкой, с которой, наверное, рассматривал товары на каком-нибудь азиатском рынке. В этом взгляде не было ничего личного. И это было самым болезненным.

Он первым нарушил этот немой, длящийся всего несколько секунд, но казавшийся вечностью, контакт. Его взгляд скользнул по ней сверху вниз: от лица, скрытого воротником пальто и пеленой дождя, к портфелю у ее груди, к ее ногам в практичных, но элегантных замшевых ботинках на низком каблуке, уже промокших по краям. Казалось, он составлял каталог, вносил в память данные: рост, вес, внешний вид, состояние. Ни тени эмоции. Затем он кивнул. Коротко, почти неощутимо. Не «привет», не «здравствуй, Лера», не «как жизнь». Просто кивок – знак того, что он ее увидел, идентифицировал и готов приступить к делу.

Лера почувствовала, как по ее щекам разливается жар, хотя все тело знобило от холода и напряжения. Ей хотелось что-то сказать. Издать какой-то звук, чтобы доказать самой себе, что она здесь, что она живая, что она не предмет его бесстрастного осмотра. Но горло сжалось, словно перехваченное ледяной рукой. Она смогла ответить лишь таким же, чуть более заметным кивком. Ее собственная отстраненность, холодность, которую она годами культивировала как защитный механизм, внезапно обернулась против нее. Она была заморожена изнутри, парализована этой ледяной простотой встречи.

Ян после своего кивка перевел взгляд на массивную дубовую дверь банка с бронзовой табличкой, затем снова на нее, словно ожидая, что она сделает первый шаг. Когда Лера оставалась неподвижной, он слегка пожал плечами – почти незаметное движение, которое можно было счесть реакцией на холод, – и сам направился к двери. Он прошел мимо нее на расстоянии вытянутой руки. От него пахло незнакомым, древесным, с пряными нотами одеколоном и мокрой шерстью. Ничего из прошлого. Ни запаха его старой кожаной куртки, ни аромата мыла, который она помнила до мелочей. Чужой запах.

Он потянул тяжелую дверь на себя, пропуская внутрь поток теплого воздуха, смешанного с запахом коридоров, денег и кофе из автомата. Он не обернулся, не посмотрел, идет ли она за ним. Просто вошел, позволив двери медленно начать закрываться.

Этот жест – не держать дверь, – такой мелкий, такой бытовой, стал последней каплей. В нем было столько символического безразличия, столько окончательности. Он вошел в ее жизнь когда-то, распахнув дверь. Теперь он выходил из нее, позволяя двери захлопнуться у нее перед носом. Только сейчас это была реальная, физическая дверь. Лера почувствовала, как лед внутри нее трескается, и на смену параличу приходит ясный, острый гнев. Хорошо. Отлично. Если ему нужны деловые, безличные отношения, она обеспечит их в полной мере. Она будет холоднее, собраннее, деловитее. Она покажет ему, что эти семь лет прошли для нее не зря, что она не та девчонка, которая дрожит от его взгляда и ловит каждое слово.

Она сделала глубокий вдох, втягивая в легкие влажный, холодный воздух, и резко выдохнула, выпуская вместе с паром часть напряжения. Затем шагнула вперед, ловя дверь буквально в последний момент, прежде чем щеколда с громким щелчком сошлась бы с замком. Она вошла в банк.

Тепло обернуло ее, как одеяло, заставив на мгновение содрогнуться. Она оказалась в просторном, отделанном темным деревом и мрамором вестибюле. Высокие потолки, мягкий ковер, гасящий шаги, приглушенный свет от массивных бронзовых светильников. Где-то тихо играла фортепианная музыка. Ян уже стоял у стойки информации, разговаривая с охранником в строгой форме. Он говорил что-то тихо, показывая ключ и, видимо, называя свою фамилию. Охранник кивал, сверяясь с каким-то списком на планшете.