Амбер Скай – Антипринц. Мой главный кошмар (страница 1)
Амбер Скай
Антипринц. Мой главный кошмар
© Амбер Скай, 2026
Глава 1
Интересно, какое прозвище мне дадут в газетах, когда найдут мое тело?
Делаю ставку на «Принцессу в башне». Или нет, скорее «Принцесса лесной хижины». За высоким подвальным окошком вечно шумят деревья – монотонный, сводящий с ума шелест, и больше ни единого звука. Впрочем, всё зависит от того, куда он решит меня выбросить. Если в чащу или в воду, то я вполне могу стать, к примеру, «Принцессой озера Эри».
Но «Принцесса» – это в самую точку. На мне корсет и белое пышное платье, которое кажется насмешкой надо мной. Видимо, мой маньяк любит каноничных сказочных принцесс с завитыми светлыми локонами. Мои натуральные золотистые волосы, которые раньше просто рассыпались водопадом по плечам, теперь тщательно уложены и завиты в тугие, кукольные кольца. Это сюрреалистично – ощущать запах лака для волос здесь, в сыром подвале, где пахнет сыростью и моим собственным страхом. В каком-то смысле я даже благодарна этому платью: корсет жестко фиксирует поясницу, так она меньше ноет, и скрывает следы побоев. Вся поясница и верх ягодиц еще недавно были сплошным багровым синяком, покрытым корками от уколов. Теперь всё зажило. Не знаю, сколько времени я здесь сижу, время словно превратилось в кисель.
Я дергаю за цепь. Раздается сухой металлический лязг. Она тянется от моего ошейника к высокому столбу кровати, намертво прибитой к полу. Мой радиус свободы – три шага.
Я должна была провести пасхальные каникулы с семьей. Но до дома из университета так и не добралась. Всё закончилось на парковке у универмага. Мне просто хотелось купить подарки родным… Те нарядные коробки так и остались в машине, а меня просто выключили: резкий запах химии в лицо, шершавая ткань тряпки и липкая темнота фургона.
Папа до сих пор дарит мне атласные ленты для волос и кружевные бархотки на шею, будто я всё еще его маленькая принцесса, хотя мы почти не виделись в последнее время. Теперь мою шею украшает кое-что потяжелее кружев – холодная сталь ошейника.
Интересно, подарки всё еще лежат на складе улик? Или их уже отдали семье? Наверное, сейчас мой портрет печатают на пакетах с молоком, и кто-то лениво разглядывает моё лицо за завтраком, даже не думая, что «Принцесса Ава» всё еще жива. Самое невыносимое – это не унижение от походов в ведро. И не вид шприца, который человек в маске и черных перчатках периодически вкалывает мне в шею. И даже не бесконечная скука дней, о конце которых я гадаю лишь по тусклому пятну солнца в узком винтажном окне под потолком. Самое страшное – это редкий шум шагов за дверью.
Каждый раз приходится гадать, что он сделает в этот раз? Принесет еду? Уберет помои? Или снова усыпит меня, чтобы совершить свои жуткие ритуалы над моим телом? Мои старые синяки зажили, и от этой мысли меня бросает в дрожь. Вдруг теперь ему захочется чего-то другого? Пойдет ли он дальше – от побоев к изнасилованию и убийству?
Если бы я могла задушить себя этой цепью, я бы, наверное, так и сделала. Но я трусиха. Жуткая, дрожащая трусиха, внутри которой всё еще теплится эта проклятая, мешающая умереть надежда на спасение.
Приглушенные шаги за стальной дверью. Мое сердце застывает – к этому звуку невозможно привыкнуть, он почти всегда предвещает боль. Я судорожно сглатываю ком страха, подступивший к горлу. Я голодна, изнурена, и мысли путаются: пришел ли он покормить меня или наступило время очередного укола, который погрузит меня в липкое забытье?
Стальная дверь распахивается, ударяясь о стену. Я задерживаю дыхание, и мой взгляд панически прикипает к рукам вошедшего человека. Черная одежда, черные перчатки.
В руках пусто. Ни подноса с едой нет. Ни шприца с седативом.
Ублюдок замирает на пороге, словно впитывая мой страх, а затем медленно, словно смакуя каждый шаг, надвигается на меня. Черная балаклава и зеркальные спортивные очки с эмблемой Oakley стирают в нем всё человеческое.
За всё это время я ни разу не слышала его настоящего голоса. И эта его параноидальная, маниакальная конспирация была моей единственной соломинкой, моей призрачной надеждой. Логика отчаяния проста: если он так тщательно прячет лицо и глаза, значит, допускает мысль, что однажды я выйду отсюда и смогу его опознать.
Ведь зачем скрываться от трупа? Мертвецы не дают показаний.
Но сейчас он подступает ко мне с голыми руками, как зверь, решивший закончить игру. Его пальцы тянутся к моей шее.
– Нет! – кричу я, задыхаясь. – Остановись!
Я отшатываюсь назад, на кровать, изворачиваюсь всем телом и со всей силы впечатываю пятку ему в живот. Удар приходится точно «под дых».
Он шипит от боли, но не отпускает – наоборот, его пальцы впиваются в мое горло, наглухо перекрывая кислород. Резкий рывок – и он с силой швыряет меня на пол, как тряпичную куклу. Цепь звякает, натягиваясь до предела и больно вгрызаясь в кожу.
Я вижу, как его рука тянется к пряжке ремня. Я пытаюсь прохрипеть ему в лицо, что откушу его гребаный член, если он только посмеет… но из сдавленной глотки вырывается лишь жалкий, булькающий сип.
И вдруг – одинокий, сухой стук из коридора.
Маньяк замирает, обернувшись, его взгляд приковывается к открытому дверному проему. Помедлив, он достает из-за спины нож. Холодная сталь зловеще блестит в тусклом свете, когда он делает первый осторожный шаг в сторону полумрака коридора.
Мое сердце бьется так сильно, что кажется, оно сейчас проломит ребра. Что это? Помощь? Или просто старый дом издает свои обыденные звуки?
И вдруг тьма в проеме оживает. Она обретает плотность и форму. В дверях вырастает фигура – высокая, неподвижная, словно высеченная из камня. В мертвой тишине комнаты я вижу только одно: вороненое дуло пистолета, нацеленное точно в лицо моему мучителю и тюремщику.
Неужели это скоро кончится? Глаза мгновенно застилает горячая влага, размывая силуэты. Но даже сквозь слезы я вижу колоссальную разницу. Этот мужчина выше и мощнее ссутулившегося маньяка. Даже простая черная водолазка и брюки не могут скрыть его пугающую мужественность. Его лицо скрывает белая маска, исполосованная рисунком с тремя золотыми царапинами. Они расходятся от виска к скуле, как будто хищный зверь пытался содрать её когтями, но оставил лишь шрамы, приоткрывающие золотое нутро. Он держит оружие так уверенно, так повседневно, что у меня перехватывает дыхание. Сомнений нет: в камеру вошел другой хищник. Другой монстр. Возможно, гораздо более опасный, чем мой тюремщик. Но этот монстр может прекратить мой ад одним сжатием указательного пальца.
И я молюсь, чтобы он это сделал.
– Пожалуйста… я богат. Мои деньги – твои… – скулит маньяк. Я впервые слышу его голос. И в последний раз.
Тихий хлопок глушителя. Тело падает замертво, а мой неожиданный спаситель, даже не удостоив труп взглядом, переступает через него. Его могучая фигура нависает надо мной, затмевая весь мир. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, наполовину парализованная. Бело-золотая маска кажется мне сейчас самым прекрасным, что я видела в жизни. Он наклоняет голову, глядя на меня сверху вниз, и в каждом его движении сквозит пугающая легкость.
– Почему ты на полу? – его голос пропущен через модулятор. Он звучит как цифровая помеха, механически и чужеродно, пробирая до самых костей. В нем слышится холодное любопытство.
Я только сейчас осознаю, что всё еще сжимаюсь на грязном бетоне, как забитое животное. С трудом поднимаюсь, опираясь на кровать, чувствуя, как тяжелые полы белого платья тянут вниз. Он не помогает. Он следит за каждым моим движением, сопровождаемым звоном цепи, и этот взгляд буквально обжигает кожу.
– У него должны быть ключи… ты мог бы… – я сажусь на край кровати, из последних сил вскидывая подбородок. Я – из Вэнсов. Меня с детства учили держать лицо перед кем угодно, ведь моя семья правит империей, дающей работу сотням тысяч людей. Но не дрогнуть перед этим человеком почти невозможно – он слишком массивный, слишком всепоглощающий. Слишком темный.
– Отвечай на вопрос, – перебивает он. Властный, лязгающий приказ. Он пропустил мою просьбу мимо ушей, словно жужжание мухи.
– Он хотел изнасиловать меня! Разве не понятно? – срываясь на хрип, рычу я. Что он несет? Он должен помочь мне!
– И ты позволила бы ублюдку? – медленно он поднимает руку, и дуло пистолета смотрит мне в глаза. – Ты бы сдалась?
По спине, прямо между лопаток, медленно ползет ледяная капля пота. Неужели он пристрелит меня просто потому, что сочтет слабой? Недостойной выживания? Как будто мы – звери в диких джунглях, где принято добивать раненых и слабовольных, чтобы не портили стаю?
Волоски на моей коже встают дыбом. Меня спас не рыцарь, не прекрасный принц. Меня спас беспощадный монстр. Мне хочется закрыть лицо, но если этот монстр увидит мои дрожащие руки, то спустит курок.
– Я не сдалась! – выкрикиваю я, глядя прямо в дуло.
Он не шевелится. Тишина звенит в ушах, и ледяной коготь страха сжимает сердце. Он мне не верит.
– Проверь его! – ору я в отчаянии, кивая на труп. – Посмотри на его живот! Там должен быть след! Я дралась! Я ударила его так сильно, как могла!
Мужчина снова наклоняет голову чуть набок. Он медленно отводит пистолет и задумчиво поглаживает ствол рукой в черной перчатке. Он ласкает холодный металл с такой чувственностью, с какой мужчина касается желанной женщины. Это зрелище вызывает у меня странный, неуместный жар. Он выглядит как человек, который делает это часто. Убивает. Властвует.