Алёна Зорина – Тайна старой ярмарки (страница 4)
– Что? – сказала Поля. – Это научный факт. Нет подтверждённых…
– Поля, – сказала Ева мягко, – ты же помнишь, что я рассказывала? Про Мару?
Поля замолчала. Поправила очки.
– Помню, – сказала она наконец. – Но это было… исключение.
– Может быть, – сказала Ева. – А может, правило. Просто мы не знаем всех правил.
Костёр трещал. Сосиски шипели. Комары звенели – аутентично, как и обещала Ева.
– Мам, – сказала Аня, – а Весник будет?
Карина посмотрела на дочь. На её серьёзные глаза. На блокнот с рисунками.
– Не знаю, солнышко. Если захочет показаться.
– Он захочет, – сказала Аня. – Я чувствую.
Миша открыл рот – и закрыл. Год назад он бы сказал «чувствует она, ага, конечно». Но год назад было до грозы, до чердака, до шкатулки с засушенным цветком. До маминой истории – про лето, когда ей было десять.
Может, Аня и правда чувствует.
Может, это не так уж и странно.
– Ладно, – сказал он. – Если лесной дух придёт – я хочу познакомиться. Официально. С рукопожатием.
– У него лапы, – сказала Аня.
– С лапопожатием. Суть не меняется.
Ева засмеялась. Карина улыбнулась. Поля записала в блокнот: «М. готов к контакту с потенциальной аномалией. Прогресс.»
Костёр догорал. Звёзды становились ярче. Лес за забором стоял чёрной стеной – молчаливый, древний, ждущий.
И где-то там, в темноте, между корней и мха, сидело маленькое существо с янтарными глазами – и тоже ждало.
Ночью Аня не спала.
Она лежала в комнате с травами – той самой, где бабушка сушила мяту и полынь, где пахло летом и сном, где на стене висели пучки засохших цветов, как маленькие метёлки. Пауков не было – Миша врал.
За окном – тишина. Не городская тишина, полная дальнего гула, машин, сирен. Другая. Живая. Сверчки, шелест листьев, уханье совы.
Аня смотрела в потолок и думала о Веснике.
Она видела его один раз. Одну секунду. Четыре года назад. И с тех пор – рисовала. Двадцать четыре раза. По памяти, которая не могла быть такой точной, но была. Каждый раз – те же глаза. Тот же нос-шишка. Те же веточки.
Мама говорила: «Может, показалось.»
Тётя Ева говорила: «Не показалось.»
Миша говорил: «Это просто рисунки.»
Поля говорила: «Интересный случай устойчивой визуальной памяти. Нужно исследовать.»
А бабушка… бабушка не говорила ничего. Просто смотрела на рисунки, улыбалась и гладила Аню по голове. Как будто знала. Как будто видела тоже.
Бабушка умерла через три месяца после того лета. Инсульт. Быстро. Без боли, сказали врачи. Аня не верила. Ей казалось, что бабушка просто ушла – в лес, к своим травам, к своим секретам. К Веснику, может быть.
– Я приехала, – прошептала Аня в темноту. – Я здесь. Два лета тебя не было. Но теперь – я здесь.
Тишина.
Потом – где-то далеко, на границе слышимости – шорох. Листья? Ветер? Или…
Аня улыбнулась. Закрыла глаза.
И уснула – спокойно, крепко, без снов.
Дом стоял вокруг неё – старый, скрипучий, живой.
Половица в коридоре тихо скрипнула.
На ноту «ля».
Глава 3. Утро первое
Петух заорал в пять четырнадцать.
Миша знал точное время, потому что посмотрел на телефон – единственное, на что тот ещё годился. Интернета не было. Связи не было. Смысла жизни не было. Но часы работали.
– Кто. Это. Был, – сказал он в потолок.
Петух заорал снова. Громче. Ближе. Как будто сидел под окном и целился Мише в ухо.
– Это невозможно. Петухи орут на рассвете. Рассвет был час назад. Это месть. Персональная месть. За что?!
Он натянул подушку на голову. Не помогло. Петух, очевидно, знал акустику и бил в резонансные частоты.
– Ладно. Ладно. Ты победил.
Миша встал, шатаясь. Чердак был хорош – просторный, с балками, с маленьким окошком в скате крыши. Но чердак был под крышей. А на крыше, судя по звуку, сидел петух и репетировал концерт.
Миша спустился по скрипучей лестнице. В доме было тихо – нормальные люди спали. Он прошёл через кухню (пахло вчерашним дымом и чем-то сладким – может, вареньем из банки), через сени, вышел на крыльцо.
И замер.
Туман.
Белый, густой, живой – лежал над лугом за забором, тёк между стволами яблонь, клубился у колодца. Сквозь него проступало солнце – золотое, мягкое, невсамделишное. Всё было – как картинка. Как сон. Как что-то, чего не бывает.
Миша стоял на крыльце, босой, в мятой футболке, с помятым лицом – и смотрел.
Тишина. Не пустая – наполненная. Птицы просыпались. Капала роса. Где-то очень далеко – корова.
– Ладно, – сказал Миша тихо. – Один плюс этой дыре.
Потом увидел Аню.
Она сидела в саду, под Безымянной яблоней, с блокнотом на коленях. Рисовала. Не заметила его – или заметила и не стала отвлекаться.
Миша смотрел на сестру. На её склонённую голову, на карандаш в руке, на сосредоточенное лицо. Она была… другая тут. Спокойнее. Правильнее. Как будто наконец оказалась там, где должна быть.
Он не стал окликать. Вернулся в дом.
На кухне обнаружилась Поля. Она сидела за столом, перед ней лежал раскрытый блокнот, и она что-то сосредоточенно писала.
– Ты тоже не спишь? – спросил Миша.
– Я веду дневник наблюдений, – сказала Поля, не поднимая головы.
– День первый. Пять тридцать семь. Температура воздуха – приблизительно шестнадцать градусов, точный замер невозможен из-за отсутствия термометра. Влажность – высокая, визуально оценивается по туману. Количество пчёл на клевере за забором – ноль, ещё не прилетели. Запах…
Она остановилась. Постучала карандашом по бумаге.
– Запах не поддаётся описанию, – сказала она с явным неудовольствием. – Трава, земля, что-то сладкое, что-то горькое, что-то… Нет категории. Это ненаучно.
– Пахнет деревней, – сказал Миша. – Это не термин. – Это определение. Пахнет деревней. Записывай.