Алёна Волгина – Рассказы (страница 18)
На город плавно опустились сумерки. В соседних корпусах мегакомплекса — вернее, в той их части, которую можно было увидеть из кабинета — одно за другим гасли окна. Майя сбросила на почту последний пакет документов и выпрямилась. Всё! А теперь…
— Вы сегодня выглядите уставшей, мисс Керн, — вдруг без всякого перехода заявил профессор, только что бормотавший что-то о пространственных аномалиях и флуктуациях. — Я-то, старый книжный червь, последние десять лет гляжу на солнце только через стекло моего логова, но вы… Судя по вашим рыжим волосам и лёгкому акценту, вы, должно быть, с юга?
— Из Ханнаполиса, — уронила Майя. И переложила сумочку на колени.
Ну вот, слово было сказано. Оно прозвучало и будто разбилось в сгустившемся вдруг воздухе. Интересно, что он сделает? — с каким-то отстранённым любопытством подумала девушка. — Будет оправдываться? Разозлится? Уволит? Или, возможно, даже не вспомнит. Кого здесь на Севере волнует один маленький южный городок?
— Ханнаполис… — сокрушённо повторил Бриджес. Уголки глаз и губ у него поползли вниз, придав ему сходство с печальным бульдогом. — Да… Это была моя ошибка.
Ошибка, стоившая жизни десяткам горожан, — подумала Майя, пытаясь разжечь в себе гнев. — Просто социально-психологический эксперимент, который вдруг вышел из-под контроля. На улицах начались беспорядки, а городские власти действовали слишком медленно. Интересно, кто из парней, знакомых ей с детства, кинул «горючку» в бабушкин домик? Бабуля всегда любила подремать после обеда. Что мучительнее: задохнуться в дыму или очнуться от сна, окружённой пламенем? Когда Майя уезжала в университет, она умоляла бабушку нанять сиделку. Разве можно в таком возрасте жить одной? Бабушка презрительно фыркала. Я стара, только когда мне самой это нужно, — говорила она. Майя раз десять видела, как бабуля внезапно дряхлела в аэробусе или в магазинчике, если там обнаруживалась очередь. А потом они вместе хихикали. На вокзале бабушка в последний момент сунула ей в сумку «рогатку». Сказала: возьми, пригодится. Майя тогда расхохоталась, обняла её и укатила. Больше они не увиделись.
Ей выплатили компенсацию за дом, и этого Майе хватило, чтобы перевестись с психологического факультета на платный математический. В какой бы сфере ни работал профессор Бриджес, без математика-расчётчика ему не обойтись. Через три года она закончила факультет с отличием. Ещё столько же времени отняла аспирантура. Майя старалась активничать, ездила на все конференции, писала статьи в журналы. Её заметили, начали продвигать. Остальное было делом техники.
Она потратила семь лет, чтобы взглянуть в лицо человеку, оставившему её сиротой. Ну вот, свершилось. Должно быть, такое же выражение лица было у Бертольда Шварца, оглядывавшего развалины своей темницы, разве что тот был чуть более закопчённым. Или у Эйнштейна, вспомнившего в августе сорок пятого о своём письме Рузвельту. Чувство вины с изрядной долей недоумения: как же такое могло случиться?
— Я тогда возражал против масштабного эксперимента, — Бриджес медленно прошелся по комнате. — Но кто меня слушал?
— Конечно, — очень спокойно сказала Майя, раскрывая сумочку.
— Но теперь я буду умнее! Если мы отыщем лазейку в сингулярность, хрен я кого оповещу об этом!
Майины пальцы уже сжали «рогатку», когда она вдруг замерла. Идея снизошла на неё подобно сверкающему облаку.
— Проективные плоскости… — она защёлкнула сумку и отбросила её на соседний стул.
— Что?
— Представьте себе поверхность Клейна… Вы же сами говорили, помните? Всё самое интересное происходит на стыке научных теорий. Вы ищете решение в области квантовой механики. Но стоит только взглянуть на проблему с точки зрения топологии…
У профессора было такое лицо, будто с ним вдруг заговорил бурундук. Но его оцепенение длилось недолго.
— Вы имеете в виду… ну конечно! Так, за работу, за работу! Мне нужны точные параметры! Я — к Адамсону за оборудованием. Надеюсь, он ещё не ушёл. Пойду, навру ему что-нибудь.
Бриджес пулей вылетел за дверь, оставив Майю в состоянии странной задумчивости. Отголоски новой Идеи ещё звенели, растворяясь в воздухе. С точки зрения математика, нет ничего особенного в том, чтобы сделать шаг в другое измерение. Сложность в том, чтобы преодолеть инерционность мышления и сделать
Через неделю в кабинете красовался очередной свеженький агрегат. Он выглядел как помесь компьютера с пылесосом, Бриджес в ментальном экстазе не слишком беспокоился об эстетической составляющей своих изобретений. Сам профессор возбуждённо прохаживался вокруг.
— Готова? Тогда начинаем. Бери планшет, — он сунул его Майе в руки. — Будешь вести запись.
Бриджес шагнул на размеченную площадку. Раздался длинный сигнал, затем ярчайшая вспышка буквально отпечаталась у Майи на сетчатке, несмотря на заготовленные тёмные очки.
Девушка не спешила выполнять указания начальства. Первым делом она вбила на клавиатуре пару команд, затем выключила установку. И только тогда взялась за планшет.
— Прощайте, профессор Бриджес, — пробормотала Майя.
На подробное изложение хода эксперимента у неё ушел почти час. Завтра она с утра прибежит с этим к Адамсону, надо бы чем-нибудь едким в глаза капнуть, что ли. Она хотела избавить этот мир от профессора Бриджеса — и у неё получилось. Тот, другой мир пусть сам разбирается с подарком.
Майя аккуратно сложила документы, взяла сумочку. Достала припрятанную на полке «рогатку» и отправила в утилизатор. Незачем рисковать и тащить её обратно через охрану. Девушка уже потянулась к выключателю, как вдруг её взгляд упал на компьютеры. Одно маленькое вмешательство — и миру идей Бриджеса придёт конец. Никто здесь не обладает такой широтой познаний, чтобы восстановить результаты его исследований.
Но ведь сами идеи… они не так уж и плохи, — мелькнула мысль. — Надо просто уметь с ними обращаться.
Она выключила свет, заперла дверь и вбила личный код. В темном опустевшем кабинете глухо прозвучал чей-то смех.
Кто стащил шляпку?
— Ну, скажите на милость, с чего бы такой здоровенной тетке вдруг помереть от инфлюэнцы! А куда девалась ее новая соломенная шляпа, что должна была достаться мне?? Сперли! Вот я и говорю: кто шляпу спер, тот и тетку пришил!
Жизнь на Плюшечной улице всегда отличалась завидной размеренностью и спокойствием. Но в это утро привычный порядок был неожиданно нарушен. Выглянув в окна, любопытные плюшкинцы могли увидеть возле шляпной лавки мадам Рози полисмена, строчащего в блокноте, причитающую хозяйку и трех девушек-работниц, скромно стоявших поодаль.
Осквернённая дверь шляпной лавки жалобно поскрипывала.
— Украли! Самая новая модель! Две недели работы! — жалобы мадам Рози были слышны даже на другом конце улицы, впрочем, не слишком длинной.
— Кроме одной шляпки, из лавки больше ничего не пропало? — осведомился полисмен.
— А Птичка-то наша как расстроится! Она с этой шляпкой, как с дитём родным, носилась! Сама фасон придумала, сама кроила…
— Могу я поговорить с ней, мадам?
— Нету её, не приходила ещё, — сказала одна из работниц, Мари. Её обычно весёлое смуглое лицо сейчас было хмурым и озабоченным.
— Так она, бедняжка, поди, ещё в себя не пришла после вчерашнего-то, — жалостно сказала Рози. — Шутка ли, человека подстрелили!
Полисмен в первый раз заинтересованно поднял голову от блокнота.
— Минутку, мадам. Кто кого подстрелил? Эта ваша Птичка?
— Господь с вами, — перекрестилась мадам Рози. — Придумаете тоже! Тут вчера такие страсти творились, мне Жак, булочник наш, сейчас рассказал!
Её речь полилась бурным потоком:
— Вчера Жак только собрался пекарню закрывать, а в нашей лавке свет ещё горел, сейчас много заказов, вот Птичка часто днюет и ночует на работе, вдруг слышит — бах! Стрельба прямо перед нашим крыльцом! А Птичка выскочила — и чуть не в обморок, а раненый — месье Балло, он рядом тут живёт, уж такой хороший господин, весёлый, обходительный, девушкам моим всегда то цветы, то конфекты принесёт! Где ж такое видано, палить в человека средь бела дня!
Полисмен, месье Лемер, был умным человеком. Он не стал прерывать госпожу шляпницу, тем более что вряд ли нашлось бы средство, чтобы усмирить этот фонтан красноречия. Он подождал, пока она вынужденно замолчит, чтобы набрать в грудь воздуху, и спокойно попросил:
— Мадам, давайте ещё раз, с самого начала.
Двое человек сидели за столиком в маленьком уличном кафе недалеко от собора Святой Геновефы. Был конец марта, но улицы Лютеции уже готовы были встретить весну: на мокрых клумбах храбро расцвели примулы и нарциссы, витрины магазинов украсились новыми цветными тентами, рестораны вынесли столики наружу, и белые скатерти на них хлопали от порывов ветра, как крылья.
Один из мужчин, месье Гошен, был лет сорока на вид, невысокого роста, полноватый и краснолицый. Когда-то он работал шофёром и до сих пор с гордостью носил полосатое кепи и значок Братства паровых механиков. Пусть в последние годы ему чаще приходилось иметь дело с сейфовыми механизмами, но сердце его было отдано моторам. Как у многих толстяков, лицо месье Гошена имело добродушное, располагающее к себе выражение. Вот его приятеля вряд ли кто назвал бы приятным человеком. Длинный, бледный и угрюмый, месье Бошан был столь же открыт и дружелюбен, как наглухо замурованная дверь. Он кутался в тёплое пальто и еле-еле цедил ответные реплики на болтовню своего приятеля. Тем не менее, эти двое прекрасно ладили друг с другом, возможно, согласно принципу притяжения противоположностей.