Алёна Виноградская – Большие маленькие люди (страница 7)

– Зачем?– Димка удивленно глянул на меня.

– Он меня ударил! – это первое, что пришло в голову, но я лукавила. Не это было причиной моих претензий.

– Как и ты его. Это ваши разборки. – Димка не клюнул. Похоже, знал – дело не в этом. – Если хочешь знать… думаю, это твоя вина. Ты все начала.

– Что?! – я не верила услышанному.

Димка замялся. Он молчал, глаза бегали из стороны в сторону, не находя себе предмет для внимания. Он сглотнул, потер шею сзади так, будто место удара, перебирал пальцами.

– Ну?! – я изучала кожу на его щеке. Димка глубоко вздохнул, хрустнул костяшкой пальца. Его взгляд, наконец, нашел опору где-то ближе к полу.

Димка заговорил, меняя громкость со спокойного до тихого, почти нервного шепота:

– Да… ты начала. Понимаешь? Тебя приняли в наш класс! «Он не ваш!» – опять пронеслось у меня в голове. Могла бы радоваться! И… и… из благодарности вести себя тихо! – Димка начал распаляться, он захлебывался словами, – Но нет…Тебе все мало. Ты… ты… ты!! Лезешь на рожон, вот что!! – похоже, для Димки это было страшное обвинение, на его лице изумление сменилось страхом, – Сиди молча и не высовывайся, вот что!

Я не могла прийти в себя от неожиданности. Димкин монолог застал меня врасплох, и я стояла, совершенно потерянная под его тирадой, внезапной, ошеломляющей, возмутительной.

– Ты… ты с ними заодно?! – я сделала шаг к Димке, решительный и злой. Решительность и злость – два качества, заслоняющие меня от мира железным щитом. Когда я злюсь, я чувствую себя огромной, непобедимой скалой, исполином, я чувствую всемогущество.

Исчезает спокойная Вероника, которая скупо выбирает слова в крайних случаях или молчит. Вероника, которая говорит дольше всех на свете, растворяется под натиском злости. Яростная Вероника не выбирает слов – они выбирают ее для достижения целей.

– Ты, жалкий слизняк, боишься костюмчик замарать, да?! Хочешь отсидеться?! Либо они – меня, либо я – их!!

– Хочешь, как Павлик? – Димка вдруг распрямился, спокойно и устало посмотрел мне прямо в глаза. – Хочешь, как он?! – Димка кивнул в сторону школьной лестницы. Оттуда сбегал Павлик, держа учебники в обеих руках, и размахивал книгами, как крыльями. Он выглядел полностью довольным.

Мы некоторое время молчали, стоя рядом и наблюдая за Павликом.

– Похоже, он счастлив, – заметила я не без зависти.

– Да, – отозвался Димка, отвечая то ли мне, то ли своим мыслям, и в этом «да» сквозило неверие.

Мы постояли еще немного, и пошли каждый своей дорогой.

10

В комнате брата гремела музыка, не давая мне сосредоточиться на домашнем задании. Я старалась не замечать тошнотворную попсу, но навязчивая мелодия липла, слова проникали в мысли. Я отбивалась от звуков, как от назойливых мух. Я боролась с натиском жалобно-слащавой песни, призывавшей любить до безумия и умереть в муках.

Мне осталось совсем немного, но тут какофония достигла невыносимого уровня. Брат запел куплет. Пел он ужасно, и мне необыкновенно повезло, что пение для него – большая редкость. Я скривилась, будто от несварения.

Как-то раз после двух часов пытки звуком я обнаружила, что начинаю потихоньку отбивать ритм ногой, еще через полчаса противной поп-группы – и я бы начала подпевать. Надо было срочно принимать меры. Картинка, в которой я в обнимку с братом подпеваю этой группе, вызывала ужас.

Однажды после особо жестокого вокала я попросила маму купить мне большие наушники, но она отказалась, потребовав, чтобы я «прекратила капризы и подумала, наконец, о других». Видимо, это значило не мешать ей удовлетворять собственные желания.

На звуках «ВОУ-ОУ» мое терпение лопнуло, я треснула ладонями по столу и направилась к брату. Я открыла дверь своей комнаты, но на пороге резко остановилась, вскрикнула от неожиданности и боли, схватив руку у локтя.

Кот набросился на меня, вцепился зубами и расцарапал кожу. Он сидел в засаде и охотился на меня.

У мохнатого гада была не обычная кличка, как у всех четвероногих. Его звали по имени, отчеству и фамилии – Виктор Степанович Черномор. Он устроил засаду на своем любимом месте – верхушке высокого кресла в коридоре как раз у двери моей комнаты. Эта черно-белая морда высиживала там часами, ожидая возможности наброситься сзади и погрызть мои пятки. Брат подобрал его котенком на улице, и, когда он подрос, открыл охоту на меня. Изредка кот позволял себя погладить, только брату разрешалось его тискать и мять, что было попросту опасно для остальных.

Однажды Виктор Степанович забрался по деревянной раме балкона к самому потолку, я испугалась и попыталась снять его. Кот располосовал мне лицо, разодрав кожу щеки настолько глубоко, что шрамы заживали больше года.

Я обезвредила кота и постучала в комнату к брату.Он же обычно ко мне не стучал, а врывался.

– Сделай музыку тише, я занимаюсь! – в ответ музыка зазвучала громче. – Эй, сделай тише, ты, мамина радость! – закричала я и ударила о косяк двери кулаком.

– Что ты сказала?! – брат выключил музыку и распахнул дверь. – Повтори, что ты сказала!

– Я сказала: «Сделай тише», – осторожность не помешает, особенно когда старший брат нависает над тобой с яростными глазами.

– После этого… после этого… что ты сказала?! – зашипел брат и выпятил подбородок. Я изобразила недоумение.

– Мамина радость?! Ты совсем сдурела, малявка?! – брат брызгал слюной и не моргал, буравя меня взглядом.

– Что там у вас? – раздался из кухни недовольный мамин голос. – А ну тихо там! Разберитесь уже и не мешайте!

– Хорошо, мам! – крикнул брат в кухню поддельно-беззаботным голосом.

– Мамина радость, – хмыкнула я.

– Ах ты… – брат было вскрикнул и вскипел, но тут же опомнился, покосившись на кухню. – Вот подожди, останемся одни, я тебе так врежу, зубов не досчитаешься,– пригрозил он полушепотом.

– А сейчас слабо, да? Хорошие старшие братья не бьют сестер при родителях?

– Заткнись, заика! – брат был вне себя, напыжился и начал потряхивать ногой от бессилия. – Иди отсюда. – Брат захлопнул дверь. Я ожидала, что он снова включит музыку, но этого не произошло. Из-за кресла блестели глаза Черномора. Я вернулась к себе.

Такие стычки с братом были нередкими, но при родителях он делал вид, что все хорошо и прекрасно. Он был отличником поневоле, занимался плаванием и считал себя лучше других. Брат тщательно скрывал этот факт от тех самых других, предлагая помощь окружающим и не упуская случая поучать как, кому и что делать с видом благодетеля и в качестве одолжения.

Папа что-то чинил в кладовке. Он никого туда не пускал, да и домашним не особенно нужно было заходить туда. Обычно он приходил вечером, мы ужинали всей семьей, и, если повезет, в полном молчании.

Если не везло, разговор представлял собой смесь повторяющихся изо дня в день материнских требований, претензий и жалоб; терпеливого, усталого, упрямого папиного молчания; попыток брата заслужить похвалу родителей и в то же время незаметно ткнуть меня ногой под столом, если получится; и моих попыток каждый раз разыграть все по-новому и найти способ преодолеть это тягостное однообразие; и каждый раз у меня не получалось, и каждый раз я пыталась.

Вечера двигались по заезженной колее, уходящей все глубже. Чем глубже колея, тем меньше шансов свернуть. Казалось, колея настолько глубока, что нужно выпрыгивать, карабкаться вверх, цепляться из последних сил за края этой колеи из похожих вечеров, хвататься и тянуться вверх, чтобы выбраться.

Я не злилась там, где должна была разозлиться, я молчала, когда надо было говорить, я делала все по-другому, но семья застыла, точно мумии.

И я одна живая среди мумий.

Отчаяние было так близко, но я не подпускала его к себе, сторонилась его, в иные времена оно почти касалось меня, и я отходила. Преодолевать однообразие этих вечеров, из раза в раз безуспешно пытаться и все-таки продолжать. В этом был смысл, огромный и глубокий, как жизнь.

После ужина папа запирался в кладовке или читал книгу, газету или смотрел телевизор. Казалось, что в телевизор он тоже запирался, как в кладовку.

Дверь в кладовку была приоткрыта. Я потихоньку подошла и поскреблась. «Да, заходи», – раздался папин голос из кладовки. Он сидел на табуретке посередине и что-то чинил.

Недавно он устроил здесь генеральную уборку, и все привычные вещи покинули свои места. Справа вдоль стены висела зимняя одежда, с края – зачехленный дедушкин мундир с приколотым орденом Мужества. Он висел в самом дальнем углу, отделенный расстоянием и перегородкой от других вещей, несмотря на тесноту и нехватку места. Все вещи были плотно прижаты друг к другу, а дедов мундир занимал больше пространства, чем все куртки, пальто и шубы, вместе взятые.

Деревянные полки справа были заставлены, завалены папиными инструментами и оборудованием. На столешнице из фанеры в правом углу папа поставил портрет своего друга, сделанный на металлической пластине и подписанный «на память». На столешнице лежала книга «Лемурия – прародина человечества» с закладкой посередине.

Папа почти ничего не рассказывал о себе. О его прошлом военного инженера я узнавала только по историям, которые он рассказывал раз за разом с разными подробностями и новыми деталями, часто меняя смысл и перемешивая персонажей. Все эти истории были забавными и подходили больше для шумного застолья, а не для разговоров со мной. Мне в них всегда чего-то недоставало.