Алёна Виноградская – Большие маленькие люди (страница 6)

– Ты интересная, – он подчеркнул «ты», и продолжал спокойно изучать меня. – Я… сейчас… тебя… ударю!! – мне стало жечь глаза, я усиленно сглатывала, чтобы подавить слезы. Все это чересчур.

– Ты смешная, – продолжил Ванька, закрыл, наконец, дверь и сбежал по лестнице. Я осталась один на один со своей стеной из бетона. Он сказал: «Смешная». Смешная, а не жалкая. Это грело душу.

С тех пор, как я познакомилась с Ванькой, прошло несколько недель. Я твердо решила не замечать его. Это было непросто, ведь мы играли в одной компании. Часто оказывались в одной команде в «поиске сокровищ», и дважды проиграли из-за моего молчания. Пришлось выбирать между стыдом и выигрышем, я не могла долго обманывать себя.

Стыд и боль тянули вниз, а победа поддерживала равновесие. Победа означала «здесь мое место», хоть и ненадолго, потому как я с каждым годом становилась ненасытнее к победам – над несправедливостью в классе, над обидами во дворе, над собой. Пришлось мириться с Ванькиным присутствием, хотя каждый раз при виде него хотелось сжаться в точку. А став точкой, испариться.

Мы сидели, прижавшись спинами к кирпичной стене заброшенного бассейна. Подсказка оказалась ложной, и вместо следующей подсказки мы обнаружили лишь завернутый в бумагу камень.

– Не может быть! – я с досады швырнула камень в стену, он отскочил и попал Ваньке в ногу.

– Может, хватит?! – Ванька схватил меня за руку и строго взглянул мне в глаза. Бежать некуда.

– Я случайно, прости, – пришлось выдавить из себя извинение.

– Я не об этом. Что с тобой творится?

Я изобразила непонимание. Но это было глупо, и он скоро поймет, что я лгу. Он слишком взрослый. И сейчас он один на один с моей попыткой избежать, солгать, спрятаться. Я почему-то сразу почувствовала, что проиграла. Что он все понял.

– Ты на меня злишься? – Ванька продолжал допытываться.

Пожалуйста, солги. Это важнее всего на свете. Ложь спасет от его попытки приблизиться. Но я не смогла. Мне почему-то стало невыносимо стыдно лгать именно ему.

– Нет, не злюсь. Ты ведь правду сказал. Я заикаюсь. С самого детства. До школы вообще не разговаривала.

– С тобой не разговаривали что ли? – Ванька не понял.

– Разговаривали. Но не замечали, – я, кажется, сама впервые поняла это.

– А я заметил, – Ванька улыбнулся и потер ушибленное место.

– Нет, дело не в том, разговаривали со мной или нет. Просто я такая… с рождения… – попыталась я объяснить.

– Нет, с тобой просто не разговаривали как нужно, – Ванька настаивал на своем.

– Ты такой странный! – не выдержала я.

– А ты? – эти слова подвели итог, Ванька отвернулся, не дожидаясь ответа, который и не был нужен.

– Пошли искать подсказку, я не хочу проигрывать, – я схватила бумажку с земли, и мы побежали к предыдущему месту, чтобы начать заново.

Мы подружились, и Ванька подарил мне книгу «Приключения попугая-заики». Книга была третьей из серии Клуба Шерлока Холмса: «Загадка вопящего привидения» и «Поиски зеленого Дракона». В книге говорилось о попугае, которого специально научили фразам с запинками и повторами, чтобы скрыть ключ. Мне нравилось представлять, что и в моем заикании есть какой-то тайный смысл. Шифр, который нужно разгадать на пути к сокровищам. И тогда шифр будет не нужен.

9

Солнце било в глаза Мишке, когда он пытался вспомнить хоть что-нибудь из выученного, стоя у классной доски и переминаясь с ноги на ногу. Он сильно смущался и пытался скрыть смущение наглой ухмылкой. Стыд сжимал его плечи и втягивал шею, а привычка красоваться заставляла пальцы поправлять прическу и отворот модной кофты. Нелепый вид. Я с отвращением наблюдала за ним, и, если здравый смысл имел хоть какой-нибудь вес в человеческой жизни, давно бы перестала тайком изучать крой кофты и исследовать изменения, происходящие с уголком его рта при разнообразии его усмешек, ухмылок, смешков и сдавленных прысканий в кулак при безнадежных попытках сдержать хохот.

Я покосилась на Димку. Он едва прищурил левый глаз и склонил голову набок, что означало трудно сдерживаемую тошноту. Мишка замолчал, долго тянул «м», потом заговорил. Димка закатил глаза. Впервые вижу его таким.

И тут произошло невероятное. Димка извлек из пенала нечто, настолько несовпадающее с его идеально-ровным, четким и бесцветным порядком на парте, что мне пришлось прикрыть глаза. Нет, это видения, навеянные скукой и отвращением к Мишкиному ответу у доски. Мне показалось. Я открыла глаза, чтобы проверить. Огромный шутовской ластик-колпак, насаженный на бесцветный карандаш. Хаос диких красок и их сочетаний. И Димка касается его, выделяет место в своем прямоугольно-квадратном мире.

Неужели и он подвержен переменам чувств? Я разочарована, удивлена и… почти улыбаюсь.

Солнце било в глаза Мишке, и он поднял руку, чтобы защититься.

Ольгу Гавриловну свет, бьющий ей прямо в глаза, не смущал. Она сидела неподвижно и смотрела в окно. Она была бледнее обычного. Свет, падающий ей на лицо, только подчеркивал бледность. В ней изменилось что-то, не только цвета. К ней также, как и раньше, хотелось приблизиться, но теперь с меньшим опасением или страхом. Невидимые стены стали мягче, солнце плавило их металл, они растекались, и, будто чувствуя это, Мишка продолжал говорить, смелея с каждой фразой.

Ольга Гавриловна размягчалась, тихо смотря в окно, и мне почудилось безумие – я подбегаю и обнимаю ее. Я стряхиваю с ее плеч железную усталость, уже начавшую ржаветь, но еще не поддавшуюся ржавчине стойкость.

Я поняла, что-то происходит с ней, и это останется навсегда.

– Достаточно, Михаил, – Ольга Гавриловна медленно, с усилием повернула голову к доске, – садись, четыре с минусом.

Четыре с минусом. Еще недавно за такое и тройки было жаль, а сейчас – четыре с минусом! Димка выглядел так, будто его заперли в захламленной кладовке и завязали руки, чтобы он смотрел, но не мог прибрать. Отчаяние и беспомощность. Он не мог опомниться и принялся поправлять линейки и ручки, двигая их на неотличимое от прежнего расстояние.

Я проводила Мишку взглядом до его парты. Сашка заметил мой взгляд. Он быстро оглянулся по сторонам, мельком глянул на учителя и, глядя мне прямо в глаза, провел пальцем по шее. Потом ткнул пальцем в меня, приложил обе руки к шее и стал себя душить, вывалив язык и закатывая глаза. Я лишь усмехнулась и показала ему жест, означающий «не пошел бы ты». Трусишки вроде него никогда не решаются воплотить свои угрозы.

Как оказалось позже, я ошиблась.

Сразу после Мишкиного ответа прозвенел звонок. В дверях кто-то толкнул меня и, оглянувшись, я поймала знакомый недоброжелательный взгляд. В коридоре Санька схватил меня за рукав и оттащил за угол. Меня это забавляло, но стоило быть начеку.

Он схватил меня и ударил спиной о стену. Я удержала голову от удара затылком в зеленый бетон. Желание забавляться вытряхнуло, и я забеспокоилась. Санька злобно смотрел и колебался. Запал потихоньку гас, и он начал кусать губу, чтобы не расклеиться еще больше.

– Что надо? – два рубленых слова, быстро и на выдохе – то, что нужно. Это явно не тот случай, когда собеседник терпелив и вежлив, готов ждать, пока я соберу во рту буквы в длинные слова и договорю предложение, если вообще получится.

Санька колебался. Если бы не презрение и едва различимый оттенок страха внутри меня, я почувствовала бы нечто, очень близкое к сочувствию. Непонятно и чудно, но его явная неспособность совершить желаемое вызывали сочувствие. Его щека подергивалась, время поджимало, в любое мгновение кто-нибудь мог увидеть происходящее, но он все кусал губу, морщил нос, и только сильнее сжимал в кулаках кусочки моей одежды.

Мы смотрели друг другу в глаза. Я выжидала чего-то, и это стало неожиданностью. Резко согнуть колено и все кончится. Но я… да, точно. Я бросала вызов.

Давай, Санька. Хочу посмотреть, из чего ты скроен, крепко ли подогнаны детали? Что во внутренних карманах твоих мыслей? Аккуратен ли крой или во все стороны торчат нити и узелки чувств?

Давай, я хочу знать. Я ухмыльнулась. Санька дернулся, как от удара, потом поджал губы и с силой тряхнул меня.

– Тебе здесь не место, – осторожно прошипел Сашка, разозлился и повторил громче: – Тебе не место в моем классе! – он отодвинулся и ткнул меня кулаком в живот.

Класс не твой, промелькнуло у меня в голове, а легкие с шумом выдохнули остатки воздуха. Я распрямилась и со всей силы ударила Сашку в живот.

Представь, что у тебя есть всего один удар. Так мне говорил папа, когда учил боксировать. У девочек всегда есть только один удар. Самый первый. Он же оказывается последним, потому что силы не равны. И он всегда срабатывает только потому, что внезапен.

Эта потасовка в коридоре не была серьезным поединком, но я усвоила правила, и они работали инстинктивно.

Санька задохнулся и лишь хватал ртом воздух. Он отошел на несколько шагов и уже стоял в коридоре, где все потихоньку собирались в класс.

Несколько ребят косились и перешептывались. Димка посмотрел на Сашку, на меня, поджал губы и продолжил болтать с мальчишкой из параллельного класса. Я разозлилась и тоже поджала губы. Одно на двоих движение и близкий смысл – осторожное Димкино неодобрение и мое осуждение, перемешанное с гневом.

– Почему ты не вмешался?! – я догнала Димку в школьном дворе после уроков. – Ты видел.