Алёна Виноградская – Большие маленькие люди (страница 5)

Где же ваша жалость?!

Неужели она поняла, неужели она разгадала меня? Неужели этот укор во взгляде означал, что она угадала мою игру? Она узнала мою тайну. Жалость мне не нужна. Я и дальше молча буду корпеть часами над простыми уроками, пока другие гоняют мяч во дворе, когда другие уже давным-давно все сделали на пятерку.

Лишь бы только никогда не увидеть пятерки за неряшливые троечные каракули, лишь бы не услышать осторожный, медленный тон, обращенный ко мне. Тон, которым обращаются к больным, не желая их беспокоить. Тон, который рисует красный крест над твоей головой. Таким тоном говорят с теми, у кого нет будущего.

Удивительно, как мы по-разному боимся одних и тех же вещей.

Время придает всему более четкие очертания, одновременно размывая все неважное. Или, может быть, то, что кажется неважным, становится ступенькой на следующий этап.

Наступило время, когда я стала получать четверки за правописание чаще, чем тройки. И вот однажды, открыв тетрадь, я увидела пятерку напротив моих плотных, кряжистых букв и цифр.

Я радовалась, как обычный ребенок. Я дождалась вечера, когда все соберутся на ужин. Меня распирало от восторга. Я ворвалась в кухню, размахивая дневником и крича: «А у меня пятерка за правописание, пятерка, пятерка. Вот! Вот, вот!».

С пол-оборота я врезалась плечом в косяк, но это не вышибло радость.

– Прекрати кричать и садись за стол, – отозвалась мать, разговаривая с кастрюлей.

– Ну и что? – сказал отец вилке.

– Подумаешь, – буркнул брат тарелке с едой.

– Кому какое дело, это ничего не значит, – продолжила мать, копаясь в кастрюле, – Всегда-то тройки были. И потом будут. У тебя брат вот отличник. И спортом занимается. Он-то не хвастается.

Я врезалась в эти слова, будто опять налетела на косяк. Только удар был сильнее и радость вышибло. Вот бы еще один удар плечом, чтобы выбросить эти слова из памяти.

Захотелось ткнуть брата невидимой булавкой, до того он раздулся от собственной важности. Наверно, он и сутулился, потому что не выдерживал ее тяжести.

Действительно уж не хвастался.

Я уныло глотала куски, сглатывая вместе с едой обиду. Только сейчас обида была больше, чернее обычного, к ней прибавилось что-то новое, неизбывное, непреходящее, глубоко застрявшее внутри. Я не знала, что это.

Я оседлала упрямца внутри себя. Меня уносило вперед, и я не хотела останавливаться. Будто кто-то внутри шепчет: «Все кончено», а другой тянет дальше. Я боялась остаться на месте, утонуть в этом шепоте, окружить себя призраками. Я бежала, боясь остановиться.

Моя успеваемость походила на щербатый покосившийся забор, но я не сдавалась. Я полюбила читать и читала запоем. И так небольшой отдел детской литературы в местной библиотеке больше не мог ничего мне предложить, и я упросила взрослый абонемент. Я не понимала взрослых книг, даже самых простых. Мне говорили прийти позже, когда я стану старше. Забавно, потому что мне казалось, что старше мне уже не стать. Хотелось быть ребенком. Обычным ребенком.

Тогда я принялась читать энциклопедии по разным наукам. Чтение отвлекало меня от жизни.

Димка не давал мне списывать. Я все равно сидела с ним. Мне нравилась его серьезность, будто он знает что-то неведомое и оттого ему все нипочем.

Ольга Гавриловна научила смотреть на саму себя ее взглядом. В нем была непримиримость. Кажется жестоким, и сначала я очень боялась ее взгляда. Но со временем привыкла. Это была непримиримость к моим выходкам, которых не замечали другие, но были заметны ей. Мои внутренние выходки.

Она невозмутимо наблюдала за моими стараниями, ошибками и промахами в учебе, жестко и справедливо ставила оценку. Именно ту, что нужно. Беспристрастную, несмотря ни на что.

Но она совершенно не терпела моментов, известных только нам двоим.

Когда я избегала ее внимательного взгляда. Когда лишь делала вид, что мне сложно давались задания, когда приукрашала свои старания и затраченное время. Когда пыталась бросить ей вызов, произнося фразы намного хуже, чем могла, и следила за ее реакцией.

Я злилась и довольно долго пряталась за мнимым непониманием. Я пыталась отгонять от себя понимание, что Ольга Гавриловна знала это во мне, она видела все. Нестерпимо было выдерживать ее взгляд, и пытаться так хитрить.

Она продолжала так смотреть на меня, и со временем что-то во мне переменилось. Я стала меньше прятаться за свою злость и стала стыдиться. Нет, не себя, как это было раньше. А своих хитростей. Своей слабости. Нет, не своей уязвимости, недостатков, непохожести на всех. Слабости духа. Меня притягивало в Ольге Гавриловне спокойствие, ее незримая, но жесткая граница. Своим появлением она чертила невидимую, но ощутимую линию, и никто не смел переступить ее.

Мне нужна была жалость, поблажки, снисходительность. Но со временем под ее взглядом мне становилось стыдно за это. Она отвергала все мои попытки жалеть себя, требовать особого отношения.

Я вспоминала, как она смотрела на мою мать при первой встрече. Как моя мать смотрела на нее, требуя особых правил для меня. Противостояние двух женщин, как противостояние двух миров. Как противостояние двух жизненных путей.

8

Я начертила мелом на асфальте линии старта и финиша. Приготовилась к забегу. Было довольно трудно обогнать Лешку. Он бегал быстрее всех во дворе. Я любила играть с мальчишками. У них было все по-честному: если смогла пройти страшное или противное задание, то тебя брали в компанию. Мне пришлось несколько раз откапывать червей, вылавливать склизкую икру лягушек из тухлого болота, пугать прохожего. Но все эти гадости стоили того. Меня брали в свои игры.

Мы лазили по опустевшим стройкам, скрепляли плоты из пластиковых бутылок и пробовали плавать на них в лабиринте из заброшенного фундамента. Отец сделал мне сочок из лыжной палки. С одного конца – сочок, с другого – опасное колющее оружие. Я ловила им в болоте недалеко от дома тритонов. Они жили у меня по несколько дней в сооруженном аквариуме из пластикового ведра и домиком из конструктора. Потом я отпускала тритонов обратно в болото.

На линию старта стала обычная компания – несколько девчонок, Лешка, я. Девчонки не любили бегать, им нравился Лешка. А мне нравилось бегать. Но тут нас окликнул какой-то незнакомый мальчик. Я знала всех из соседних дворов. Его видела впервые.

– Я с вами, – и мальчишка уверенно встал на линию, потеснив девчонок. Лешка крикнул: «Вперед», и все рванули с мест. Думать об этом зазнайке не было времени. Бежать со всей силы, потому что дистанция короткая. Бежать до боли в груди. Я рванула что есть силы и начала сдавать раньше обычного. Я не видела, а скорее чувствовала рядом Лешку, немного впереди, на полшага, он обгонял меня. Ничего, так часто бывает, я обгоняю обычно позже, но тут я почувствовала, что мне тяжелее обычного. Новенький шел с нами, и вот он уже обгоняет Лешку. Только не это. Я ускорилась из последних сил, ноги почти окаменели от напряжения, пальцы свело. Во рту проступила горечь.

Это вкус скорого проигрыша, если до финиша не осталось считанных секунд. И вот я поравнялась с Лешкой. Голова начала кружиться, и захотелось выплюнуть сердце. Лешке тоже было тяжело. Он выкладывался полностью, больше, чем всегда, из последних сил, как и я. Новенький стал опережать нас, и через белую линию мы перемахнули разом с Лешкой после новичка, отставая на шаг.

Итак, держась друг за друга, скрутившись пополам, и мучаясь от тошноты, мы познакомились с Ванькой, моим новым соседом из квартиры напротив. После забега, пока мы с Лешкой отдувались, Ванька убежал домой. Но в тот же день мы столкнулись на лестничной клетке. Увидев его, я почувствовала похолодание в груди и жар на щеках.

– Привет, ты здорово бегаешь, – бросил мне Ванька, закрывая входную дверь. Внутри разлилось тепло, я тихо улыбнулась. Мир снова не умещался в груди.

– Ты заикаешься, да? – спросил он так буднично, будто это и вправду ничего не значит. Грохот удара или выстрела прямо в сердце. Жаль, ненастоящего. Как на ходу врезаться в бетонную стену, бегая по летнему полю и радуясь счастливому дню. Абсурд разрастался и давил на меня бетонной стеной из боли. Жаль, что настоящей. Все болело и разбилось, а я недоумеваю, откуда бетонная стена посреди знойного поля? Я попыталась стряхнуть с себя наваждение. Только не здесь.

Моя улыбка таяла так медленно, осторожно, будто не верила, что так быстро внутри может что-то рухнуть. Бетонная стена из стекла.

Грохот удара. Хруст, звон чего-то разбитого. Теперь я по ту сторону окна. Снова.

– И что?! – мне нужно было время, чтобы собраться, но собраться не получалось.

– Ничего, просто интересно, – будничный тон продолжал хрустеть моими костями на бетонной стене.

– Что тут интересного?! – давай, рассыпайся прямо здесь, злись, врежь ему ногой. Я сделала глубокий вдох. Никогда раньше я не чувствовала такой растерянности. Меня застали врасплох, счастливой. Безоружной. Вот я стою полностью уязвимая, ошеломленная, не зная, не представляя, как дальше быть. Никто еще так просто и сразу не бросался этими словами мне в лицо. Все остерегались, обходили стороной, стыдились меня, а я их.

Потом меня учили стыдиться себя. Никто не смел говорить правду так буднично и безразлично. Никто не смел так сразу и так близко приближаться ко мне. Творилось что-то необычайное, пугающее до глубины души, неподвластное пониманию. Ванька с любопытством изучал меня.