Алёна Виноградская – Большие маленькие люди (страница 4)

– Бежим еще два круга, тренируемся километр! – Елизавета Николаевна еще раз свистнула, и класс, сетуя, жалуясь и кое-как перебирая ногами, покатился по лыжне.

Выбора не было. Я терпеть не могла физкультуру, особенно бег, который давался с большим трудом. С отвращением я бежала дистанцию. Несколько ребят так и не закончили назначенные круги.

Кто держался за ногу, кто ковырялся в портфеле, и как бы учительница не смотрела грозно в их сторону – ничего не работало. Всего через пару недель они будут жалостливо оббивать пороги учительской в поисках Елизаветы Николаевны. Они будут просить заменить лыжи отжиманием или бегом по кругу в зале. И учительница сдастся, потому что ей самой неохота будет в свое личное время идти с ними в парк.

В начале занятия Елизавета Николаевна объявила, что в конце следующей недели будут городские соревнования по лыжам. Каждая школа должна отправить несколько участников. Новостям никто не обрадовался.

Елизавета Николаевна объявила участников, среди которых была я.

Тут я с досады бросила лыжи на снег.

– Елизавета Николаевна, почему я? – безнадежно, но нужно хотя бы попытаться.

– Ты – хорошая ученица, – ответила учительница и прикрикнула: – Саша, прекрати немедленно!

Санька схватил лыжную палку и бегал за одноклассником, пытаясь ткнуть его острым краем. Парнишка впереди бежал, закрываясь руками и крича. Услышав учительницу, Санька остановился, покраснел и начал неловко вертеть палку в руках.

– Александр, марш на дистанцию! – Елизавета Николаевна оглушительно свистнула в третий раз. – В воскресенье ровно в десять часов у главного входа в парк!

Делать было нечего.

В воскресенье в девять пятьдесят я подошла к главному входу в парк. Погода была самая подходящая для лыж. Снег искрился и хрустел. Небо ясное.

Настроение было паршивое. В такие минуты кажется, что в мире счастливы все, кроме тебя. Продавец на рынке счастлив. Водитель на дороге удивительно жизнерадостен. Ты же, не желая того, плетешься в не очень-то веселое место.

Я отметилась и получила номер участника. У старта разглядела ребят с нашей школы вместе с учительницей физкультуры. Я подошла. Елизавета Николаевна заметила недовольное выражение моего лица. Она лишь улыбнулась и пошла в сторону финиша, где собиралась всех ждать.

Мы выстроились перед стартовой чертой. В решающую минуту у меня бешено заколотилось сердце и пересохло в горле. Из головы вылетело все: мамины воскресные трубочки со сгущенкой, жизнерадостные лица никуда не спешащих людей морозным утром выходного дня. Стерлась улыбка учительницы физкультуры, которая неотступно преследовала последние минуты.

Все забурлило внутри, собралось в единое целое, и через мгновение раздался звук стартового пистолета.

Я побежала. Я не ринулась сразу со всех сил, как в прошлый раз, а, наоборот, берегла силы в начале, стартуя в темпе ниже среднего. Дышала по счету: на четыре – вдох и на четыре – выдох. Этой системе меня научил папа, часто пересдававший зачеты в военном училище.

Мы забежали в лес, и стало труднее. Вокруг не было людей, только ты, лыжня и спины впереди бегущих. Конечно, ученики из спортивных школ уже убежали далеко вперед. Я начала задыхаться. Сильно заболел бок, и я, вопреки советам папы, все-таки перешла на частое дыхание. Двое из нашей школы остановились, сняли лыжи, и шли пешком.

У меня перед глазами все прыгало. Лес, снег и солнце кувыркались, менялись местами и были невероятно счастливы.

Я стиснула зубы. Замутило, но я работала палками. Навстречу мне шла девочка и тащила лыжи за собой, опираясь на палки. Лыжи скребли носом снег, но девочка не обращала внимания, отрешенно думая о чем-то неведомом. Она шла назад к финишу. На дереве указатель показывал: «300 м». Значит, еще семьсот.

Впереди больше никого не было. Я затормозила и встала на лыжне. Перевела дыхание. Бок болел все сильнее. В голове стучало. Ноги онемели от напряжения. Завтра заболят так, что преодолеть лестницу можно будет только повиснув на перилах.

Нужно продолжать, но как начать двигаться, я не представляла. Лучше дойти до конца не останавливаясь. Так будет легче. Впереди – холм. Я сжала зубы и пошла вверх елочкой. Скатилась вниз и на повороте упала в сугроб.

Хватит с меня. Я перекатилась на спину. Небо ослепляло. Лицо и тело горели. «А все-таки хорошо», – неожиданно подумалось мне. Внезапная мысль ослепила меня, как зимнее небо. Вдруг все неожиданное, неясное, неопределенное приобрело очертания. Случайное оказалось закономерностью. Силуэты прошлого, настоящего и будущего выстроились в ряд единой дорогой к небу, к солнцу, заискрились и стали ощутимыми. На глазах выступили слезы от силы чувства, охватившего меня. Я – здесь! Я – здесь!! А они остались там.

А они – там. Остались в комнате ужасов класса коррекции. А я за порогом комнаты. В другом мире. На свободе. И даже воюю в этом мире за пятерку. Никому не удалось выбраться оттуда. Мне же удалось туда не попасть. Осознание этого придало мне сил на остаток дистанции. Я летела на крыльях нового чувства – свободы.

Натянула улыбку на последних ста метрах и приближалась к финишу. Пересекла финишную прямую спокойно, внутреннее собранно. Я настолько устала, что не испытывала больше никаких чувств.

Я увидела Елизавету Николаевну и подошла к ней.

– Где все? – не поняла я.

– Еще нет никого.

Внутри улеглось. Все-таки не последняя из своих. Елизавета Николаевна внимательно смотрела на меня. Я приняла решение. Я хотела знать. Заслужила это знать, если хотите.

– Елизавета Николаевна, почему меня…?– я все еще подбирала слова, не решаясь озвучить главное. – Я ведь не спортсменка…

Учительница посмотрела на меня, на трассу и ответила медленно, раскладывая слова по полочкам. Слова, которые запомнились навсегда.

– Трудная трасса, – Елизавета Николаевна помолчала,– даже для тренированных ребят – не утренняя прогулка. Многие из наших развернулись, или пешком шли всю дорогу. Дойти для них не главное. Я так хотела, чтобы кто-нибудь из нашей школы до финиша дошел. Я знала, ты доедешь, – улыбнулась она.

Горло сжалось, а глаза предательски защипало. Я отвернулась, сделав вид, что в ботинке снег. Внутри все перевернулось и смешалось. Я смущенно улыбнулась в ответ учительнице. Я была в смятении, рождалось столько вопросов и ни на один ответа не было. Откуда она могла знать? Откуда она могла знать это в мне? Ведь я сама, кажется, не знала.

Я была счастлива этому дню. Дома ждали вафли со сгущенкой. Лежа на снегу, во мне зародилось прежде незнакомое чувство и осталось со мной навсегда. Чувство гордости за себя.

7

Я сильно отличалась от других уже с трех лет.

Никто не хочет быть как все, если он как все и есть. И те, кто сливается с толпой, обычно не знают об этом. Чтобы знать, нужно отойти в сторону.

Папа иногда с грустью замечал, что я слишком взрослая. Да только часто не понимаю самых простых вещей, понятных и младенцам. Видимо, взрослость отнимает у меня что-то от нормальности. Как что-то чрезмерное или не ко времени проявившееся отнимает силы у обыденного, постоянного, образовывая пустоту или недостаток.

Когда не можешь говорить, учишься думать. Не можешь участвовать- наблюдаешь. С жадностью, с дотошностью изучаешь жизнь за стеной самого себя.

Я училась как безумная. Ольга Гавриловна, будто не замечая, какая я на самом деле, и не думала о снисхождении. Я бесилась, получая четверки и тройки за правописание. Она действительно не понимает, что я часами, днями и вечерами сижу за уроками, когда другие играют во дворе, давно закончив с домашним заданием?

Она не понимает, чего мне это стоит. Тройка, опять тройка за мои неразборчивые каракули. Я несколько часов сидела над ними. Другие дети наверняка справились намного быстрее.

– Ольга Гавриловна! – выпалила я на одном дыхании, так всегда легче. Я подошла к ней после урока с тетрадью, где красным стояла тройка.

– Да, я тебя слушаю, – не поднимая головы, она отозвалась, будто отвечая классному журналу.

– Тройка, – слово далось с большим трудом, и я покраснела от стыда, ставшего привычным. И от злости, ставшей другом. Слишком близким другом.

– Очень грязно и много исправлений, – Ольга Гавриловна продолжала отвечать журналу.

– Но… но… я… старалась… ведь это… трудно.– Я почти задохнулась от возмущения и запуталась. Ольга Гавриловна подняла голову, и посмотрела мне в глаза. Это что, укор или мне померещилось? Осуждение? Будто меня тряхнули и привели в чувство. Или это было: «Я знаю, что ты хочешь сказать – и это тебя не красит»?

Я поняла все и от силы невысказанного сжался желудок. Я сжала челюсти, чтобы скрыть за злостью то, что мне открылось. Только бы она не поняла, что я все знаю. Это будет слишком. Слишком близко ко мне.

Но Ольга Гавриловна по-прежнему с невозмутимым видом изучала строчки в журнале. И тут в ужасе я подумала, может, она тоже притворяется? Только притворяется, что ничего не происходит, а внутри у нее горит пожар или пробегает смерч, как у меня?

Я отошла к своей парте, бросила тетрадь на стол и выбежала из класса на перемену. Пусть хоть что-то будет выглядеть нормальным. Я на перемене вместе со всеми.

Что я хотела сказать? Я старалась, не ставьте мне тройку, как всем в этом случае, ведь это… ведь это я. Вот что я хотела сказать тогда и осеклась. Пожалейте меня, относитесь ко мне по-особому, вот что я едва не сказала. Я не как все. И вы это знаете, Ольга Гавриловна.