Алёна Виноградская – Большие маленькие люди (страница 3)

Хотелось бежать со всех ног прочь отсюда, но я сдерживалась из последних сил и шла. Медленно и размеренно длинной непрекращающейся дорогой из нескольких шагов.

– Вероника! – Ольга Гавриловна старалась говорить как обычно, но голос ей изменил, став мягче. Никто этого не заметил, кроме меня. Это был особый голос. Голос, который мне никогда не забыть. В него можно было укутаться самой суровой зимой. Но я не обернулась. – Вероника, вернись!

Я помедлила, но не остановилась.

Я вышла в коридор, захлопнула дверь и бросилась в туалет. Слезы катились по щекам помимо моего желания. Надо было добежать до туалета, где никто не увидит, как я плачу. Я разозлилась на платье. Оно было прекрасно.

По коридору мне навстречу кто-то шел. Я не могла разглядеть, какой-то мальчишка. И тут я увидела. Мне навстречу шел Павлик. Павлуша, колотивший по оконному стеклу того самого класса.

– Эй, ты! – он узнал меня. Я остановилась. Павлик рассматривал платье. – Красивое! Я пыталась улыбнуться, но ничего не получилось. Слезинка коснулась губы. Павлик одним пальцем коснулся пышной юбки, потом жемчужины на короне. Он посмотрел на меня как тогда, в классе.

– Почему ты не с нами? – Павлик забыл о руке, она повисла в воздухе, пальцем указывая на меня.

Я бросилась бежать. Добежала до туалета, закрыла дверь и привалилась спиной. Дверь не закрывалась, на месте замка – дырка, а кабинок не было. Только несколько унитазов в ряд и огромное окно, доходящее до пола. Никаких перегородок. Несколько слезинок упало на платье, когда я наклонила голову. Я подошла к окну. Птица, сидевшая на дереве у окна, вспорхнула и улетела. Я стояла у окна в пол, как на краю пропасти.

4

Мне нравился Мишка. Я заметила его еще на линейке. В первый учебный день я хотела сесть с ним. Он лишь громко фыркнул, засмеялся, завопил: «С тобой, что ли?!», потом густо покраснел и осекся.

– Михаил!– зашипела учительница Ольга Гавриловна. – Как ты разговариваешь с девочками!

Мне всегда нравились дураки. С самого детского сада, где один мальчик порвал книжку-раскраску и обвинил во всем меня. Я призналась, взяв вину. Меня обычно не наказывали. На следующий день во дворе он бросил в меня камень.

Была у меня в детском саду подружка – Катя Охотникова. Мы играли с пластиковым ружьем, и она сломала спусковой крючок. Катя сильно испугалась и расплакалась. Она очень боялась родительского наказания и кладовки.

Тогда я сказала, что игрушку сломала я. На этот раз меня наказали. Заперли в ту самую кладовку ужасов, где была красная деревянная лошадь-качалка. Ребята, побывавшие в кладовке, рассказывали всякое. Как там страшно и особенно много историй – про лошадь-качалку.

У меня тряслись руки, когда воспитательница втолкнула меня внутрь. Оказалось не так страшно, но я боялась сидеть взаперти, и собственные мысли пугали сильнее, чем завывания из-под двери и неожиданные глухие удары. Дети пугали друг друга, отчасти поддерживая легенду страшной кладовки, отчасти пытаясь справиться с собственным страхом. Что, если лошадь-качалка и правду начинала петь колыбельную, и ты засыпал навсегда? Они невольно начинали верить в истории, придуманные на их глазах. Начинали искренне верить в собственные выдумки во время обеденного сна.

Я понимала, что такого не бывает, но, когда глаза слипались, старалась не засыпать. Я целую вечность просидела, насторожившись в темноте, вцепившись лошади-качалке в шею. Одежда на мне насквозь промокла. Воспитательнице сделали выговор. Меня нельзя было наказывать. И все в детском саду знали об этом.

– Так с девочками не разговаривают! – настаивала Ольга Гавриловна, – Извинись!

Мишка покраснел так, что жаль было смотреть. Он начал бубнить что-то невнятное под нос. Его сосед захихикал, но получил локтем в живот.

Я села к Димке. К нему хотелось обратиться «Дмитрий Иванович», а не Димка. Он был невыносимо аккуратен, и я несколько раз назло устраивала на его парте бардак. Он был терпелив. Это выводило из себя. Впрочем, после нескольких попыток я потеряла интерес к тайне Димки. Ни тени сомнений на лице, ни проблеска надвигающейся бури, ни порыва. Похоже, тайны не было. Или мне так только казалось.

– Дураки, – Димка спокойно наблюдал за Мишкиной возней – не обращай внимания. В этом было что-то неправильное, в Димкином спокойном безразличии. В его отрешенности от всех и всего.

Может, поэтому мы оказались рядом. Где-то очень глубоко мы были похожи.

В один из школьных дней все привычное оказалось перевернуто с ног на голову.

Мишка нравился всем девчонкам в классе. Когда Мишка проходил мимо, девчонки шушукались в своих стайках, окликали его, потом дружно хихикали.

Каждое утро я фальшиво – бодро здоровалась, он растерянно улыбался, произносил что-то невнятное, и старался скорее пробежать мимо. Его друг Саня при этом шептал ему на ухо, глядя на меня, а Мишка густо краснел и самодовольно ухмылялся.

В тот день я пришла в школу в белых гольфах и забыла взять сменную обувь. Поэтому пришлось вместо туфель надеть кеды, высокие зеленые кеды с белым рантом. Мне было неловко, но в класс надо было идти. Я приняла гордый и независимый вид, и пошла по коридору к лестнице. Навстречу шли Мишка с Сашей. Саня уставился на мои гольфы, потом на кеды и громко расхохотался. Меня бросило в жар. Такой позор. Мишка ткнул его локтем, но сам не сдержался и захохотал. Я растерялась от неожиданности и досады, но быстро взяла себя в руки.

Сжав кулаки, я пошла на Сашку. Он опешил, увидев мое лицо, потом все-таки ухмыльнулся с наглым видом. «И что ты мне сделаешь?» – спросил он. Но по тону голоса – скорее заявлял, а не спрашивал. Скрытая угроза не сработала. Я со всего размаха ударила носком кеды по Сашкиной ноге. Он схватился за ушибленное место и заскулил: «Ты что, совсем?!». Я замахнулась кулаком.

– Да все, все, отстать от меня, – Санька облокотился спиной о колонну. Наглый угрожающий тон сменился на умоляюще-просящий.

После этого случая Мишка изменился. Он притих. В нем появилось что-то новое, незнакомое ему ранее – опасение, осторожность. Я немного разочаровалась в нем, хотя, к сожалению, он все еще мне нравился.

– Эй, ты! Привет! – я услышала знакомый голос Павлика. Он шел ко мне. Бежать было некуда.

– Возьми, это тебе. – Павлик протянул мне фигурку. – Мы в классе сегодня сделали. – Павлик улыбнулся. – Никогда не плачь.

Он держал в руке бумажную фигурку. Это была фигурка птицы с длинной шеей, чем-то напоминающей лебедя. На его голове – маленькие точки.

– Это… погоди… это ведь… – я не могла подобрать слова, они все перемешались в голове. И внутри все перемешалось. Точки как ненастоящие жемчужины.

Павлик молча ушел, продолжая улыбаться. А я еще долго стояла, держа в руках белую фигурку.

Может, он был хоть немного, хоть совсем чуть-чуть… нормальным? Я уже была не так уверена в том, что знала о нем.

5

В начале недели мама сказала, что моя двоюродная сестра Анна не приедет в гости. Я расстроилась. Мы с Анной подружились, проведя вместе лето перед началом школы. Она переехала с родителями в Западную Германию, и мы больше не встречались.

Я очень скучала и ждала ее с нетерпением, временами представляя себе нашу встречу, как все будет. Я брошусь ей на шею от восторга или степенно выговорю: «Здравствуй, Анна, давно не виделись. Ты выросла». Не знала, как лучше.

– Почему она не приедет? – Мама не ответила, но покраснела. Папа молчал.

– Потому что это неправильно, – услышала я злобный мамин шепот. Она почему-то начала шептать.

– Потому… потому что она взрослая, и у нее есть… семья! – отец заговорил строже. – Понимаешь, эээ… ммм… неправильная семья… – отец с трудом выбирал слова.

– А у нас – правильная?! – я была сбита с толку и совершенно растерялась. Где-то в мире существовали огромные линейки, которые изменяют правильность всего на свете. Я в ужасе подумала, что будет со мной, когда придет время измерять меня.

Папа молчал и лишь внимательно изучал меня. Я не отрывала от него глаз и ждала ответа. Пауза затягивалась. Мама кусала губу и выглядела потерянной. Она часто выглядела так, словно кто-то большой и взрослый оставил ее в магазине и до сих пор не нашел.

–А у нее есть дети? – спросила я. Получается, Анна была такой же. Неправильной. И потому играла со мной?

– Они собираются завести ребенка, – папа говорил с таким напряжением, что мне стало тяжело дышать. Он поджимал губы. Теперь они с мамой вдвоем выглядели как ненайденыши.

Я пожала плечами. Надеюсь, я еще увижу Анну и познакомлюсь с ее семьей.

Мои дальнейшие вопросы о ее жизни растворялись в пустоте.

Я завидовала этой пустоте. Я хотела раствориться там же, далеко-далеко, где свобода не граничит с болью и ее легко вынести. Убежать туда, где Анна. Найти мир без измерительных приборов.

6

Я бросила лыжи и палки на снег. Мне все осточертело. Это несправедливо. Я далеко не спортсменка, а в соревновании участвуют профессионалы из спортивных школ.

– Вероника, еще два круга! – Елизавета Николаевна засвистела и обвела в воздухе рукой большой круг. Белый свисток болтался у нее на груди и действовал на нервы.

Занятия по физкультуре проходили в парке около школы. Никому не нравилось переодеваться, идти по холоду, а потом бегать и потеть в спортивных костюмах. Хорошо, если это были последние уроки. Тогда можно было просто пойти домой. С середины дня приходилось идти обратно, переодеваться и опаздывать на следующий урок.