Алёна Виноградская – Большие маленькие люди (страница 2)

– Нет, мы ходили по врачам! – Я вспомнила заговоры и обливания водой. За дверью продолжился неразборчивый хор из строгости, неуверенного шепота: «Тише!», и наконец: «Она умственно отсталая!» на полной маминой громкости. «Нет, мне лучше знать!».

Голоса смолкли так внезапно, будто раздался взрыв из тишины и оглушил все вокруг.

– Хороший класс, хорошие детки, умненькие, – как бы между прочим рассказывала мама. Они с папой сидели на кухне и грызли семечки. – Дети не будут дразниться, как в детском саду. Они такие же, как она.

– Вранье! – я подслушала за дверью и влетела в кухню. Я не вытерпела. Мама уверяет, что хочет лучшего для меня, только понятия не имеет, что это.

– Успокойся, – продолжала мама, привычно не обращая внимания на мои слова.

– Тебе нельзя в класс вместе со всеми, – сказал папа, – Слишком большая нагрузка. Ты привыкнешь. Помолчал, и после длительной паузы уточнил:– Привыкнешь со временем.

Хотел добавить весомости, а прибавил сомнения. Он колебался.

Мне выносили приговор. Сейчас или будет поздно.

– Я не буду учиться в школе! – меня затрясло, – Совсем! И вы ничего не сможете с этим сделать, – я понизила голос на последней фразе настолько, как будто мне поменяли голосовые связки на мужские.

Родители ошеломленно застыли. Время замедлилось. Скорлупка семечки из маминых пальцев падала на стол настолько медленно, что казалось, прошли годы, прежде чем она коснулась стола.

Было так тихо, и мне почудилось, что я слышу звук падения. Впервые слышу этот звук, узнаю, что он существует.

– П… п… прекрати, – мама очнулась, но не могла найти слов. Она вяло попыталась вернуть свой привычный, но изрядно пошатнувшийся мир,– Взрослые вопросы тебя не касаются.

Самое ужасное, что она не поверила сама себе, но пыталась убедить в этом меня.

Через несколько дней папа пошел в школу, и, вернувшись, сообщил новости. Создается коммерческий класс, где меньше детей и специальная усложненная программа для способных учащихся.

– Ей-то, и усложненную программу?! – мама не верила своим ушам, – Еще и платить! – но внезапно осеклась, увидев мой взгляд. Я смотрела ей в лицо со смесью злобы и решительности.

Такое выражение на лице ребенка приводило в замешательство, но больше – вселяло ужас. Желание скрыть его – мощный бессознательный отклик в стремлении защитить себя. Мама притихла от страха, но притворилась, что от безразличия: «А вообще… Делай, что хочешь». Независимый вид и тон – грубая подделка. Потуги защититься. Но теперь уже без попыток лгать себе. Даже она иногда способна почувствовать что-то глубже поверхности. Но только на несколько мгновений и обратно – прочь с глубины.

– Если не будет получаться, сразу переведем! – после паузы в ход пошел решительный тон. Мама старалась не смотреть в мою сторону.

Я торжествовала. Пусть кто-то другой учится в классе коррекции. Кто-то другой, но не я.

Мама решила явиться в школу и познакомиться с учительницей коммерческого класса ближе. Достаточно близко, чтобы сделать сообщницей.

Ничего хорошего это не предвещало. Я старалась мысленно переступить это утро, заранее вычеркнуть его из памяти, как позор. Только будущее не превратить в прошлое, избежав настоящего.

– Ольга Гавриловна, здравствуйте! – мама держалась в своей обычной манере надменности со смесью презрения, но, встретившись глазами с Ольгой Гавриловной, насторожилась.

– Я Вас слушаю, – отозвалась учительница. Она окружила себя стеной, доброжелательной, спокойной и непробиваемой. Маме придется быть начеку.

– Я насчет Вероники, – мама перешла на мягкий, доверительный тон. Начало атаки. Я вся собралась и приготовилась к худшему.

– Да? – Ольга Гавриловна чертила словами невидимые линии и стирала ненужные.

– Вы же понимаете, это особый ребенок, – Мне стало противно. – Вы бы могли попросить детей… дружить с Вероникой? – мамины слова стекали по невидимым стенам отвратительными, вязкими струями.

Ольга Гавриловна едва приподняла брови, некоторое время неотрывно смотрела на маму, изучая и обдумывая что-то неведомое. И внезапно посмотрела мне прямо в глаза.

Пара секунд, и выражение ее глаз изменилось с удивленного на внимательное. Будто она впервые осознала, кто я. Этот взгляд ощупывал изнутри. Внутренности сжались, меня бросило в жар. Я поджала губы и подбородок. Я упрямо смотрела ей в глаза, несмотря на дрожь в ногах. Несмотря на внезапно охватившую меня робость, внутри медленно наливалась злость. Дернулась ноздря. Я смотрела на нее, будто меня принуждали. Только посмей. Только посмей.

Она едва улыбнулась и отвела взгляд.

– Я отношусь ко всем детям с одинаковым вниманием, и не вижу оснований выделять кого-то. У нас в классе все дети особенные. Одаренные. Они прошли специальные вступительные тесты. Простите, мне нужно начинать урок, – и Ольга Гавриловна занялась классным журналом.

У меня сжалось в горле. Я не смотрела на Ольгу Гавриловну в надежде не выдать себя. Я отвернулась к окну, чтобы не было видно предательского блеска в глазах. Она увидела. Она все поняла про меня, сразу и навсегда.

Мама с досады поджала губы, но не нашлась сразу, что ответить. Она помедлила, подыскивая нужные слова, но безуспешно, развернулась и вышла, слегка приподняв подбородок.

Я была счастлива. Впервые за долгое время я внутренне улыбалась. В душе зародилось новое, невероятно приятное чувство. Я не знала, что это, но похоже… да, это было слишком похоже на надежду.

3

На мне был черный передник и огромный бант. На линейке девочки косились в мою сторону, но не подходили.

В толпе первоклашек я увидела тех самых ребят. Они стояли особняком, и среди них – тот самый.

– Эй, ты! – крикнул он, и я вздрогнула, как от удара. Внезапный стыд охватил меня с такой силой, что я покраснела до боли на коже. Я вспомнила ту птицу на ветке и снова позавидовала ей. Птица могла улететь. Я – нет.

Ребята стали оборачиваться на меня. Я испугалась и почти в ужасе представила страшную картину. Они единодушны в одном: мое место в классе коррекции, а здесь я по ошибке.

– Косой, косой, с улицы Босой! – весело крича и тыча пальцем, мимо пронесся мальчишка.

– Прекрати! Тихо! – его шлепнул по затылку рядом стоящий мужчина. – Нельзя так говорить!

– Почему? – обиделся мальчик. – Мы всегда так дразнимся.

– Да, верно. Но нельзя так говорить тем ребятам, – был ответ.

Я не знала, куда деться от стыда. А мальчишка, как ни в чем ни бывало, завопил: «Эй, Мишка, ты – дурак лопоухий!» – и, размахнувшись, врезал своему соседу портфелем по голове.

– Сам дурак! – Мишка замахнулся и, ни секунды не медля, хлестнул обидчика по лицу шикарным букетом, купленным для учителя.

Я подумала, что отчего-то лучше быть «лопоухим дураком» и получать каждый день портфелем, чем вот так, как те ребята. Птицами в клетке, из которой не улететь, как не бейся в стекло.

Для мамы находиться в центре внимания – значит обрести в жизни смысл. То же она думала и обо мне, но ошибалась. Несмотря на протесты и заверения в чрезмерности, она сшила мне роскошный костюм принцессы-Лебедя по случаю празднования первого дня в школе и сделала корону, обшитую ненастоящими жемчужинами.

Я выучила стихотворение для выступления перед классом, и теперь стояла с мрачным видом, переодевшись после линейки в принцессу. Я ожидала худшего.

Все принесли с собой праздничные костюмы. Димка, с которым мы стояли рядом на линейке, остался в костюме, добавив скромные уши то ли волка, то ли медведя. Девчонки пришли в класс в костюмах белочек, зайчат, а одна из них была оригинальней – зеленые рукава и белый бумажный передник с черными полосами был призван изображать березу.

– Мне нравится твой костюм, – я подошла к девочке-березе и улыбнулась.

– Ну да, – протянула она, убежденная, что я лгу. – Вот у тебя – красота!

– Ну да, – с досадой ответила я, зная, что она не лжет. Сколько не доказывай, что мне действительно понравилась идея ее костюма – не поверит.

Худшее приближалось. Дети по очереди выступали с выученным стихотворением. Как назло, меня осенило только сейчас. Слишком поздно, чтобы изменить неизбежное. Следовало выбрать другое стихотворение. Короткое, простое, с которым я, возможно, могла бы справиться. А это кажется бесконечным, со сложными, местами извилистыми рифмами и быстрым темпом. Стало трудно дышать. В животе забился страх, волнами распространяясь по телу. Я начала дышать медленно, как учили, только воздуха не хватало. Я потеряла власть над собой и только обреченно ждала, когда это кончится.

Настала моя очередь.

Ольга Гавриловна спокойно смотрела, не подавая виду. Я покраснела. Класс проявлял признаки нетерпения. Я медлила, не решаясь переступить невидимую черту между странностью и слабоумием в глазах других. С невероятным усилием я начала говорить.

Одна девчонка на передней парте закатила глаза и громко выдохнула, недовольно скривилась другая. Мальчишки изучали стенку, у некоторых было знакомое по маминому лицу выражение жалости и стыда за меня. Или мне так казалось. Я привыкла к таким лицам.

Я покраснела до слез и начала задыхаться. Через минуту, а может быть, прошла целая вечность перед тем, как я, наконец, продолжила.

Я рассказала стихотворение до конца, отвернувшись и смотря в окно. Мне хотелось превратиться в птицу и улететь отсюда навсегда. В классе повисла тишина. Слышен был только шелест моего платья, когда я развернулась и направилась к двери.