Алёна Виноградская – Большие маленькие люди (страница 8)

Я привычно смеялась над солдатом по кличке Сухофрукт, который зимой снял сапоги на плацу и стоял в одних портянках только потому, что именно в этот день по уставу положено выдать новые сапоги. Как настаивали самогон, пряча от начальства и заливая его в плафоны ламп, радиаторов и в другие дикие и неподходящие места; и как однажды плафон со спиртом протек на голову проверяющего; и еще много подобных ярких историй, которые я знала наизусть.

Я каждый раз слушала их будто впервые. Надеялась, что однажды услышу что-нибудь очень личное, новое и невероятное о папе, узнаю его, каким он был или какой он теперь.

Разделю что-то особенное на двоих.

– Что делаешь?

– Вставляю новую молнию на мамин сапог, – папа покрутил в руках фиолетово-черную обувь с приклеенными мамой крупными бусинами и бахромой.

– Может, я помогу? – неуверенно продолжила я, тыкая пальцем ноги в деревянный дверной проем.

– Чем ты поможешь? Ты же чинить не умеешь, – усмехнулся папа.

– А вот и умею! – настаивала я больше из упрямства, желая просто находиться рядом с папой и продолжать говорить хоть о чем-нибудь.

– Посмотрим, что у нас тут, – с этими словами папа наклонился, отодвинул ящик под столешницей с каким-то хламом, посмотрел, прикинул, задвинул обратно. Отодвинул второй, поменьше, со всякой мелочевкой, взял небольшую пластиковую штуковину и протянул мне.

– Вот, держи, ремонтируй, – папа заговорщически заулыбался, довольный собой, – Распылитель для цветов сломался. Давно обещал починить, но все руки не доходят.

– Что с ним? – я растерялась, но и обрадовалась.

– Не распыляет, вот эта деталька засорилась, – папа ткнул пальцем в детальку, – надо бы прочистить.

Я зашла в кладовку и уселась в дальнем конце, как раз под дедовым мундиром. Я повертела в руке распылитель, разобрала его и отложила в сторону. Поочередно отодвигала ящики и рылась в них, иногда выуживая со дна что-то непонятное и любопытное. Папа молча возился с маминым сапогом. Я сидела тихо, опасаясь спугнуть нечто неосязаемое между нами, но, тем не менее, остро ощутимое. Я в его тайном убежище. Ни мама, ни брат никогда сюда не заходят, пока папа здесь. Мама изредка заглядывает, чтобы достать что-нибудь из одежды, но в основном просит папу.

Удивительно, что мама и брат спокойно врываются в любые комнаты без стука и предупреждения, но только не сюда.

Здесь было тепло, тихо, уютно, совсем не похоже на кладовку в детском саду, которая внушала всем ребятам такой ужас, наполовину придуманный, наполовину настоящий.

Безмятежно плыло время. Я радовалась и с любопытством исследовала каждый угол кладовки. Папа отложил сапог и повернулся ко мне. – Ну что? Как ремонт?

Я спохватилась, сгребла в кучу разобранные детали распылителя для цветов. – Вот! – Папа покачал головой, – Понятно, мастеровой, собирай все обратно. Хочешь, покажу, как паять?

– Да! – я быстро прикрутила детали, бросила распылитель в большую коробку и встала рядом с папой. Он разглядывал мелкую металлическую деталь. – Это схема. – Взял инструмент и приложил к чему-то вязкому в баночке, по виду как смола. Дым, резко пахнущий жженным, ударил в нос, я закашлялась и закрыла глаза. Резкость запаха рассеялась, и потянуло сосной.

– Вот так! – папа продолжил, и на этот раз поднялся запах такой тяжелый, сильный, горький, я будто ощутила его горечь во рту. Я не подозревала до этого, что у металла существовал запах. Но я чувствовала его сейчас, горький и тяжелый, и вместе с тем, он смешивался с теплом сосновых веток, шишек.

Горько- сладковатый дым, разделенный на двоих в папиной кладовке.

– Вероника! Где Вероника? – послышался мамин голос, словно в отдалении, из другого далекого мира. – Иди сюда! Надо снять мерки!

Я молчала. Папа бросил, не поворачиваясь ко мне: «Мама зовет». И это был чужой голос, не этот голос говорил мне: «Хочешь, покажу, как паять?».

– Да где ты?! – мама злилась, а мне стало грустно. Тепло и радость рассеивались, как запах сосны, грусть отдавала горечью металла.

Я постояла в нерешительности, но папа приоткрыл дверь кладовки и жестом показывал: «Иди, иди». Чары кладовки расплывались. Я нехотя выходила в дверь. Когда я переступила порог и оказалась в коридоре, папа захлопнул дверь изнутри. Я привалилась к ней спиной.

Я вспоминала горько- сладковатый дым, разделенный на двоих в папиной кладовке.

11

Я пришла в класс раньше всех. Класс был пуст, и только Ольга Гавриловна сидела у окна за учительским столом. Разительная перемена, произошедшая с ней, ошеломила меня и пригвоздила к месту.

Она всегда носила туго стянутый на макушке пучок. Пиджак застегивала на все пуговицы – строгость и скука, не отвлекающие внимания. Объясняя материал, учительница стояла прямо, и не просто не сутулясь, а неестественно ровно. Каждый, кто хоть раз взглянул на нее в течение урока, невольно выпрямлялся.

Этим утром Ольга Гавриловна сидела за столом, опустив голову на руки. Ее ноги были расслабленно вытянуты. Край блузки был не заправлен в юбку и свисал острым уголком спереди. Волосы выбивались из прически крупными прядями.

Я не решалась пройти к парте и нарушить ее уединение. Я так и стояла у доски, удивленно разглядывая учительницу.

Ольга Гавриловна подняла голову и увидела меня. Я ожидала, что она засмущается, вскочит, начнет оправляться, но она только смотрела мне в глаза. Перемены в ее лице взволновали меня. Спокойное, решительное выражение, холодное и отстраненное, исчезло. Черты стали мягче, они почти оплывали. Жесткость уступила под тяжестью усталости. Выражение глаз учительницы изменилось, и она выпрямилась.

– Вероника, – почти выдохнула Ольга Гавриловна, – проходи. Но я стояла не двигаясь.

– С Вами все в порядке? – проговорила я, расправившись с фразой, которая именно сейчас казалось мне бесконечно длинной и сложной.

И тут взгляд Ольги Гавриловны изменился. Она едва приподняла брови и посмотрела мне прямо в глаза – как в первый день нашей встречи. Ее взгляд ощупывал изнутри. Мне стало отчего-то стыдно. Потом выражение глаз вдруг смягчилось. Она поправила одежду и прическу. Я помедлила, ожидая чего-то неопределенного, и нехотя прошла за свою парту.

В класс зашло еще несколько человек. Мы с Ольгой Гавриловной одновременно взглянули друг на друга. Вдруг учительница мне подмигнула. Я даже перестала дышать от удивления и замерла от растерянности, но, собравшись, все-таки едва заметно улыбнулась в ответ.

Теперь у нас еще одна общая тайна. Ее подмигивание означало: «Сохрани мою слабость в секрете, пока это возможно». Моя улыбка ответила: «Да, конечно, услуга за услугу». Вы сохранили мою в день нашей встречи.

Несколько дней в школьной библиотеке проходила выставка подделок. Каждый класс выставлял несколько работ. Наши ребята слепили робота из полимерной глины и цветочную композицию из скульптурного пластилина, покрашенную баллончиками. Они оборудовали мастерскую на задней парте и последнюю неделю оставались после уроков.

В день открытия они перенесли подделки в библиотеку до начала занятий. На большой перемене мы с классом пришли на выставку. Столы разместили полукругом; мальчики из коррекционного класса толпились у своего. Ольга Геннадьевна стояла с ними и объясняла что-то.Она увидела меня, коротко бросила что-то ученикам и направилась в мою сторону.

– Вероника, здравствуй. – Ольга Геннадьевна остановилась со смущенным видом и разглядывала меня.

– Здравствуйте, – ответила я из вежливости, с интересом рассматривая стоящего рядом вязаного медведя с огромными глазами и крошечным ртом. Надпись под ним гласила «1 в». Я хотела посмотреть всю выставку за перемену и пообедать, народу становилось все больше, и было трудно протискиваться к столам.

– Мы можем поговорить? – Ольга Геннадьевна все еще стояла рядом. Она улыбалась с усилием и нервничала.

Как же не вовремя. Мне совсем не хотелось разговаривать. Я надеялась, что быстро отвяжусь от нее и успею сделать то, что хотела. Преодолев досаду, я протянула неохотное «Да», и учительница потянула меня в коридор. Она нашла укромный угол и посмотрела по сторонам, будто собирается сделать что-то незаконное. От нетерпения я начала покусывать щеку изнутри.

– Если кратко… если совсем кратко, то ты должна учиться у нас, – при этих словах мои глаза от удивления стали точно как у того вязаного медведя от «1 в». Помните «большие глаза» художницы Маргарет Кин? На всех ее картинах у детей невероятные глаза и печальные лица. Выражение моего лица могло служить сейчас прекрасной натурой. Только вместо печали огромный вопросительный и восклицательный знаки на пол-лица. Если перевести в слова, мне хотелось заорать: «Пошла вон!!» и одновременно: «Спасите кто-нибудь!!».

– Чего?! – выдавила я из себя с отвращением.

– Послушай, послушай минутку, – заторопилась с объяснениями Ольга Геннадьевна, – Просто выслушай меня. Я хочу помочь. Тебе тяжело, я знаю это, не спорь. Ты пытаешься доказать всем, что это не так, надрываешься из последних сил, делая уроки часами, чтобы успевать по программе. На тебя давят родители? Это они хотели, чтобы ты училась по усложненной?

– Нет, я сама, я зза… хо… тте… ла, – я бурно запротестовала.

– Это все потому, что твой брат… потому что твой брат отличник, и родители того же хотят от тебя. Но они не понимают! Не понимают! – Ольга Геннадьевна говорила страстно, пылко. Ее глаза засияли азартом увлечения.