Алёна Виноградская – Блюме в опасности (страница 4)

Отец Минго завел мотоцикл, перевернул корзины с летучими мышами верх ногами, предварительно сняв крышки, и привязал корзины к палке. Мыши привыкли висеть вниз головой и не улетают, даже если низ корзины открыт. Куват продавал летучих мышей на рынке на мясо.

Куват отгонял от себя мысли, которые все настойчивее лезли ему в голову сегодня утром то ли из-за поступка сына, то ли из-за душного неспокойного сна. Почему он каждое утро отвозит летучих мышей на рынок, тратит бензин и время, вместо того чтобы их разделывать и питаться всей семьей? Он покупал уже ощипанную потрошенную курицу и возвращался домой.

Куват подозревал, что это то же чувство, заставившее его сына ранним утром встать и отпустить летучую мышь. Куват разогнался, резко повернул, корзины дернулись в стороны, но животные по-прежнему сидели там вниз головой, даже не хлопнув крылом; летучие мыши крепко спали, в то время как Куват пытался отделаться от лишнего сора в голове, от непривычных, пугающих ощущений; от чего-то, к чему он не хотел прикасаться.

Минго Карас все еще держал поддон с наловленными за ночь насекомыми, задумавшись, рассеяно глядя на дерево папайи в саду и провожая вниманием затихающий звук отцовского мотоцикла.

– Эй, коротышка, с утречком! Как улов? Хороший?

Минго очнулся от размышлений, вздрогнув, и едва не рассыпал содержимое поддона на порог.

– Бабуленька, зачем пугаешь?! – Минго с досадой обернулся, недовольно сморщившись, правда, только для виду; он никогда не мог долго злиться на бабулю.

– Пошли курнем для затравки, – бабуля мотнула головой, приглашая Минго за собой к кустарнику за домом, у которого мама Минго почти ежедневно вычищала окурки с тщательно выработанным смирением.

Минго Карас затянулся, ощутив терпкий жгучий вкус. Ему нравился запах тертой гвоздики, смешанный с табаком, напоминало запах костра, залитого пряностями; Минго принюхался и почмокал языком, пробуя дым на вкус; сегодня в нем было что-то еще, свежее послевкусие, или, может быть, солоноватое?

– Каково, а? – бабуля довольно хмыкнула, – Сегодня кретек (индонез. kretek- тип сигарет из местного табака с измельченной гвоздикой) с особым соусом.

«Лапки, как у летучей мыши», – промелькнуло в голове у Минго, когда он взглянул на бабулину руку и хмыкнул; ее кожа, через которую, казалось, просвечивали внутренности, и волосы, выстриженные в беспорядке – с одной стороны короче, с другой длиннее – бабуленька относилась к своей прическе без должной серьезности, воспринимая и ее как источник веселья.

– Забавная дрянь, – бабуленька затянулась поглубже, покраснела и закашлялась, – фу, острятина. Минго, ты чувствуешь мускат? Олухи! Мускат, говорят, и зеленый кофе… Покурить кофе, каково, а?

Гвоздика в сигарете Минго горела и потрескивала, язык потихоньку немел, дурела голова. Минго не слушал бабуленьку, навалилась усталость и вместе с тем расслабление, покой, но мысли прыгали в беспорядке, еще большем, чем до затяжки.

– Коротыш? Ты слушаешь? – Минго что-то промычал, не открывая глаз, но бабуленьке и этого было довольно, – … на севере Сулавеси, значит. У одного из них – представляешь? – пробиты уши, ни черта не слышит с детства, но под водой видит, черт его, как дельфин, ныряет до самого дна и не дышать может по семь минут! Мы засекли! Дает!

Бабуленька увлеклась рассказом о недавно встреченном рыбаке и не заметила, как внук качнулся в сторону, потом еще раз сильнее; бабуленька обернулась на Минго, сияя, в самом ярком месте рассказа о бочке, в которую засунули беднягу вверх ногами и не выпускали, пока он не перестал мотать конечностями – получалось ровно семь минут – и успела схватить внука за шиворот футболки, чтобы он не свалился в сторону. «А?» – Минго открыл глаза и слабо улыбнулся.

– Он из народа «баджо». Морских цыган значит. – Бабуленька зачем-то зажала одну ноздрю, выпустила острый дым из второй и скривилась.

«Баджо», – проплыло в голове у мальчика, он хотел было удивиться, но не хватило сил, обволакивала безмятежность, смешанная с дурнотой.

– Мама… Вы… зачем?! – мать Минго вышла из дома с хлопушкой для уничтожения насекомых в руке и тряпками, не докричавшись бабуленьку и сына, и сейчас с шумом выдыхала, кусая губы изнутри, противясь накатившей слабости, требующей упрека и жалобы, борясь с нарастающим желанием забыть о приличиях, выхватить у сына отвратительную вонючую гадость и… затянуться до боли в легких.

– У Вас краска осталась открыта, засохнет, – мать Минго подошла ближе, осмотрела сына внимательно, но без всякого беспокойства, и принюхалась.

– Зеленый кофе?

– И мускат, – бабуленька гордо протянула кретек дочери, – Знают в этом толк! Отличные ребята, – бабуленька забыть забыла, как минуту назад называла этих самых отличных ребят олухами.

– Не надоело «выкать»-то, Суани? – бабуля посерьезнела и устало глянула на дочь. Суани не могла признаться себе, почему однажды проснувшись, назвала родную мать на «Вы» и с тех пор не возвращалась к простому «ты». Это не являлось признаком особого уважения, скорее было вызвано желанием отодвинуться – подальше от простоты к вежливой безличности.

– Пойду, а то и правда высохнет, – бабуленька поднялась и хлопнула Минго по плечу, внук лишь клюнул носом, – обещала с утречка стену дорисовать, – и направилась к дому.

– Там Куват поесть собрал, поешь… – Суани на мгновение засомневалась, сжимая в руке хлопушку, но все-таки добавила, – … те.

– Коротышку толкни, пусть очухается! – бабуленька обернулась, предостерегающе изображая сигарету двумя пальцами у губ, – дури в ней что-то много сегодня. Давай его сюда, убийца муравьев!

Убийца муравьев потрясла сына; Минго Карас открыл глаза и увидел хлопушку – она уже хорошо поработала с утра. У Суани было необычное увлечение: она положила себе за правило каждый день избавлять дом от насекомых вручную и занималась этим от часа до нескольких часов подряд; Куват предлагал залить весь дом химикатами – это бы помогло, правда только на время – но Суани неизменно отказывалась и с азартом бралась за хлопушку; она подсчитывала количество убитых, шевеля губами при каждом ударе: похоже, ей нравился сам процесс уничтожения.

Минго встал и поплелся в дом, бормоча: «Еще рано, ма», будто только встал с кровати, а не курил с бабуленькой.

Суани-с-Хлопушкой затянулась, выпуская пряный дым из носа, потушила окурок, замерла, покрутив его в пальцах, глянула на несколько окурков, которые уже привычно валялись у кустарника рядом с банкой, которую Суани принесла вчера: домочадцы втихую устроили тут курилку и не желали ничего менять; и неожиданно для себя бросила окурок рядом с другими, почувствовав немного свободы и злорадное удовлетворение. Тщательно выработанное смирение внутри взбунтовалось, Суани стало неловко, она пообещала себе мысленно завтра же все убрать, но тут же хмыкнула, новое радостное чувство усилилось, и Убийца муравьев показательно сплюнула на землю назло собственным правилам.

Суани отложила хлопушку, расправила тряпки и стала обматывать руки, плотно укладывая ткань вокруг пальцев, оставляя суставы свободными, опустилась ниже и положила несколько слоев на ладони – здесь нужны слои поплотнее.

Осталось еще немного времени прежде чем отправиться на работу, но Суани не пошла кормить птиц, а встала у порога и вглядывалась в сына, почувствовав вдруг одиночество, пытаясь понять, появилось ли и в нем что-то новое, незнакомое, как в ней, отчего Суани ощущала нарастающую отчужденность от всего дотошно выстроенного и налаженного.Она простояла так до тех пор, пока бабуленька и Минго наспех не поели, собрали кисти, растолкали по карманам нужную мелочь, засунули в сумку остатки еды, схватили по банке краски и направились к соседям.

Суани вдруг стало отчего-то грустно; она обвела рассеянным взглядом крышу, обошла сад с манговым деревом и папайей, зашла за дом и остановилась у тропинки, ведущей к могильнику. Она пребывала в непонятной для себя самой задумчивости; тут Суани увидела ненавистный кустарник и с удивлением обнаружила, что улыбается.

Она надела перчатки, взяла серп с выщербиной на лезвии – эта зазубрина всегда цеплялась, мешая работать, но Суани ни за что не хотела купить новый инструмент – и не спеша отправилась на работу, хоть и нужно было торопиться, чтобы не опоздать; она никогда не опаздывала. Суани-С-Хлопушкой засуетилась, но Суани, Сплюнувшая у кустарника, ликовала. Убийца муравьев специально замедлила шаг, наслаждаясь новым радостным ощущением.

Сине-зеленый мотоцикл Кувата подъехал к дому с болтающимися сзади пустыми корзинами без крышек; он глянул на них в нерешительности, потом занялся шлемом, проверил колеса, покрутил ручки и, не найдя больше занятий для рук, принялся отвязывать корзины: еще только год назад они едва помещались на мотоцикле, увозя на рынок по пять – шесть животных, а теперь очень везло, если их было всего три.

Куват вынес во двор клетки с птицами и накормил каждую из рук кукурузой, оставил черного певчего дрозда, а остальных унес обратно в дом.

Сегодня он не хотел тренировать птицу на команды, Кувату не терпелось услышать пение; он открыл клетку, жестом показал птице сесть на руку – дрозд обычно выходил и садился, ткнув хозяина клювом в руку в знак приветствия, но сейчас не вышел. Куват взмахнул кистью, изобразив в воздухе полукруг, приказывая птице взлететь вверх, но дрозд лишь замер, осторожно перебирая лапками, будто нащупывая что-то и не отводя взгляда от Кувата.