Алёна Виноградская – Блюме в опасности (страница 5)

Этим самым взмахом кистью Куват подгонял Минго при расстановке сетей по вечерам, и Минго раздражался, чувствуя себя птичкой, которую заставляют взлететь. Как-то раз Минго Карас недовольно буркнул, спрыгивая с папайи: «Где же моя кукурузинка?», на что Куват ухмыльнулся, и Минго получил шлепок по затылку вместо зернышка.

Куват высоко засвистел, дрозд оживился, но не прыгнул на руку. Тогда Куват глубоко выдохнул, с досады насыпал в ладонь целую горсть аппетитных зерен и с надеждой протянул дрозду. Птица упрямилась. Куват свистнул, птица прыгнула на руку, но молчала. Куват расстроился и посадил птицу обратно в клетку. Он долго и кропотливо выбирал птиц для обучения Пьяного Бога – так он назвал строптивца в клетке – и теперь злился, теряя терпение, желая как можно скорее услышать, как он поет.

Куват долго охотился за Худ-Худом из-за очень звонкой и чистой трели, похожей на колокольчик; он случайно услышал пение этой птицы во дворе у соседей и долго торговался за нее. Худ-Худ пел трели редко: остальные звуки, которые он издавал, вызывали только резь в ушах. Куват мог лишь надеяться, что дрозд научится у Худ-Худа самому лучшему, но обучение птицы во многом случайный процесс, где невозможно предугадать, что предпочтет птица – у каждой из них свой характер. И все же с одной общей чертой: птицы плохо привыкают к людям.

Куват отбирал и записывал лучшее пение каждой: и переливчатый звон Худ-Худа, и мощный гортанный напев Кериса, медленно нарастающий и переходящий в высокий сильный стрекот, включал запись у клетки дрозда на несколько часов, но по неясной причине птица не хотела учиться по записям. Дрозд оживлялся и бегал по клетке, но молчал. Птица повторяла лишь за живыми птицами, сидя в клетке рядом с ними.

Она упрямо предпочитала живое несовершенство любой чуждой искусственности, пусть и безупречной.

Куват сдался, отнес птицу в дом и подвесил на привычное место рядом с Худ-Худом и Керисом (искажен. с индонез. «кинжал»): птицу прозвали так из-за изогнутой формы клюва, напоминающей национальное оружие – клинок «крис».

Куват вышел во двор, чувствуя лишь разочарование и бессилие. Он старался меньше курить, но сейчас ему остро захотелось ощутить во рту горький вкус гвоздики, чтобы приглушить это накатывающее чувство невозможности что-либо изменить. Когда именно зародилось у него внутри это чувство, он не мог вспомнить, скорее даже отгонял от себя любые попытки вспомнить и понять; он только по временам замечал, как оно нарастает, становится мощнее и охватывает его целиком; настолько, чтобы полностью притупить желание работать.

И тут он услышал, как дрозд запел.

В начале это было лишь горловое рокотание, и Куват даже решил, что ослышался; но рокотание росло, переходя в свист точно человеческий: долгий удивленный присвист, звуки «кар», «гар», перетекающие в тонкое бульканье, потом высокий резкий звук как у трещотки, ровный, ритмичный; шипение с резким высоким придыханием, будто человек пытается свистеть в беззубую щель, молчание; мелкая тихая дробь чистых звуков, длинные надрывные высокие звуки, будто кто-то метет веником со всего размаху вправо-влево; рваный грубый визг, будто птица давится и вот-вот задохнется.

Птица пела и покачивалась из стороны в сторону, отчего и была названа в шутку Пьяной; и за те редкие мгновения, когда она показывала, что совершенство возможно – Богом.

И, наконец, Пьяный Бог пропел высоким переливчатым звоном как у Худ-Худа, чистую трель колокольчика, правда, всего несколько мгновений. Потом птица противно закаркала, но и этого было довольно, чтобы Куват улыбался так, будто не слышал ничего до и после этих звуков.

Куват был также упрям, как и его любимая птица.

Бабуленька торопилась, что не сочеталось с ее ленивой манерой рассказа, и Минго запыхался, пытаясь не упустить ни одной подробности и не споткнуться о банку с краской, которую он едва волочил двумя руками; край банки то и дело бился о коленку, и мальчишка морщился, стараясь не пролить тяжелую густую смесь.

– Призрак с желтыми глазами и перепончатыми пальцами. Живет на дереве. Слепнет днем, а видит только ночью… На горе Катимбо, в национальном парке, – бабуля описывала местность, потирая указательный и средний палец друг о друга, будто они скучали по сигарете между ними, – это в другой части острова, рядом с Палу… большой такой город на берегу пролива… Дрянь!

Бабуля увернулась, а Минго хлестнуло веткой по лицу, он застыл от неожиданности и страха, глотая воздух, отчего заболело в груди; ему показалось, что ударила лапа призрака с перепончатыми пальцами; Минго стало не по себе, несмотря на утренний свет, такой неподходящий для страха.

Бабуля остановилось у нужного дома в нерешительности. Минго Карас нахмурился: непривычно видеть бабуленьку сомневающейся, наблюдать, как она с беспокойной настойчивостью потирает пальцы друг о друга. Бабуля глубоко вздохнула и открыла ворота.

Двор был непривычно пуст, чего-то не хватало, и Минго никак не мог понять, чего именно. Он заметил на доме картину – изображение мужчины и женщины, еще недописанную бабулей. Встречать их вышла пара – Минго узнал в хозяевах изображенных на картине людей – вместе с мальчиком, который бросился играть в раскиданные на земле игрушки, не обращая внимания на пришедших.

– Ас-саляму малейкум! – бабуля поклонилась хозяевам, и Минго настолько удивился, что поперхнулся и закашлялся: однажды он видел, как бабуленька плюнула в спину проходящему полицейскому, а тут поклонилась малознакомым людям, выказывая уважение, которого в ее глазах не заслуживали даже представители власти.

– Утречко, Рамин. Остались только лица.

Отец Рамина не одобрял идею изображать лица на картинах, утверждая, что это харам, но Рамин смотрел на это снисходительно, только попросил бабуленьку сделать глаза закрытыми.

Хозяева поприветствовали бабуленьку, Минго и поспешили вернуться в дом; мальчик остался играть во дворе.

Глядя на то, как Рамин переговаривается с женой, бабуля вспомнила обрывок разговора хозяев дома, где все обращались к друг другу на «Вы». Два дня назад это вызвало у бабуленьки умиление, сейчас она лишь недовольно фыркнула. Теперь вежливость ее раздражала, напоминая о дочери, вдруг решившей так неуместно ее проявлять.

Минго Карас подошел к мальчику, наблюдая за тем, как он играет с резиновыми фигурками-тянучками: растягивает из стороны в сторону по очереди темно-красную многоножку, коричневого паука и лошадь. Минго внезапно понял, чего не хватает во дворе: нет привычных глазу растяжек для простыней, клеток для птиц или корзин для ловли летучих мышей.

– А живые бабочки лучше, – неожиданно для себя выпалил Минго.

– С ними интереснее играть? – мальчик не смотрел на Минго, растянул многоножку и отпустил– игрушка улетела к дереву. Минго вспомнил коробку с бабочкой, отправленную в последний полет в угол комнаты энтомолога. В конце концов, это тоже игра – возиться с ними, красиво упаковывать, выставлять на витрину, чтобы похвастаться.

– Те, что в лесу, они лучше… – сердце Минго забилось быстрее: он вспомнил всполохи синего в переливах желтого свечения. Мальчик, племянник Рамина, хмыкнул, пожал плечом, вытянул лапу игрушечного насекомого и запустил им в дерево, как из рогатки. Минго помрачнел и почувствовал облегчение, лишь когда бабуленька позвала его; картина была закончена.

Бабуленька не жалела ярких красок, и Минго посветлел: сочетание цветов и линий можно было трогать, рассматривать сколько угодно и даже вдыхать их запах – надежно и безопасно, как дом, на котором нарисована картина – так легко не исчезнет.

Куват, прижимая к себе клетку с дроздом, протискивался сквозь толпу. Минго Карас следовал за ним, держа энтомолога за рубашку, поминутно оглядываясь назад, проверяя, не случилось ли чего и недовольно закатывая глаза. Накануне ученый напросился на соревнования: хотел найти редкую птицу для клиента. Куват и Минго только недоверчиво фыркнули, уверяя, что он точно ее здесь не найдет: это строго охраняемый вид, и его уж точно не обменивают вот так запросто; но энтомолог заупрямился и ничего не хотел слушать.

Толпа бесновалась за ограждениями; вдоль железных решеток выстроилась охрана из местных добровольцев. Невероятный гам толпы, в котором звучала какофония птичьих голосов: их обучают в полной тишине и с трепетом, но на соревнованиях нужно перекричать остальных.

Точное место проведения становится известно лишь за несколько часов. Организаторы ищут неохраняемые уединенные места ближе к Макассару и передают информацию по цепочке только своим, каждый раз опираясь лишь на доверие и удачу, а то и вовсе на случайных людей – крайне зыбкая почва, на которой строился весь этот незаконный бизнес.

Призовой фонд соревнований обычно составлял 22 млн рупий (100 тыс. рублей, 1300 долларов США по курсу 2024 г), и собиралась со всех участников соревнований. Иногда число доходило до ста человек, поэтому сумма взноса оказывалась небольшой. Участники соревнований рассчитывали не только на выигрыш, важнее всего был статус, связанный с получением первого места и владением птицей-победителем. Считалось, что такая птица приносит богатство и помогает своим пением умершим родственникам найти дорогу в загробный мир. Поэтому некоторые зажиточные участники специально коллекционировали птиц-победителей и выкупали их за невероятные для обычных жителей деревень суммы.