Алёна Виноградская – Блюме в опасности (страница 3)

– Эй, ты до утра там будешь сидеть? – Куват (что означает «сильный», но которым даже мало-мальски отец Минго себя не ощущал) стукнул ладонью по стволу дерева, пытаясь рассмотреть, почему его сын до сих пор не спустился, ковыряясь и еще больше запутываясь в плодах и листьях, громко вздыхая так, что Кувату было слышно внизу.

– Малыш! Ты как? – Куват засуетился внизу, прищуриваясь и подсвечивая сыну слабеньким фонарем.

– Готово! – устало отозвался мальчик, слезая с верхушки и спрыгнув со ствола через первую бахромчатую ступеньку.

Забираться на манговое дерево по соседству было проще: можно наступать и хвататься за крепкие ветви до самого верха, но крепить сети тяжелее, они путаются в плотной выцветшей желтым кроне.

– Тише ты! – Куват прикрикнул потому, что несколько плодов упали – Минго резко дернул веревку и слишком сильно качнул ветку; фрукты нужны как приманка, если их слишком много валяется на земле, тогда кто же попадется в сети? Куват собрал упавшие манго и бросил в корзину рядом.

Минго слез с дерева, дважды оступившись и повиснув на руках; в первый раз Куват дернулся к стволу дерева, протягивая руки, во второй лишь досадливо шикнул, дернувшись, но оставаясь на месте; это было знакомое дерево с проплешинами содранной коры, и оно крепко удерживало Минго в объятиях.

Малыш спрыгнул с дерева довольный собой, ради забавы ткнув кулаком в грудь, отчего Куват, обеспокоенно следивший за сыном, смущенно заулыбался; он ощутил порыв, протянул было руку, но, разогнув пальцы, помедлил и остановился, засунув руку за пояс, тем самым неловко скрывая спонтанное движение; он с удивлением обнаружил, что хочет потрепать сына по голове.

– Теперь простынь? – Куват произнес это так, будто только предлагает, но Минго Карас понимал – это не было просьбой, хоть и выглядело именно так – будь это просьба, он бы с радостью ответил: «Неа» и ушел спать, но он не мог.

Они с отцом растянули простыню на деревянных палках; к палке сверху Куват прикрепил яркую лампу; тут же к лампе подлетел мотылек, ударился об нее и упал на белое покрывало; это повторилось множество раз, мушки, мошки – всякая мелочь – слетались к светильнику, бились и падали, некоторые кружились рядом по кругу, по спирали, но не улетали, будто невидимая сила удерживает их, манит. Может быть, их привлекает тепло, и они летят к солнцу, хотят погреться в его лучах, подлетая все ближе и ближе, пока не сгорят?

Какую загадку таит эта древняя смертельная тяга к свету?

– Почему они летят на свет и умирают? – обычно Куват молча наблюдал за происходящим, но сегодня не выдержал. Он размышлял о том, что в соседних дворах происходит то же самое – десятки белых простыней, растянутых по деревне; он вдруг прикинул, как они выглядят сверху. Наверно, очень красиво: мерцающий белый свет среди ночи – точно звезды спустились на землю.

Куват не ожидал ответа; он спрашивал то ли у себя, то ли у самой ночи, но Минго Карас пожал плечами, он рассеянно наблюдал за причудливым полетом мотылька – то вверх, то вниз, в сторону, опять вверх, резко вправо и медленное приземление на белое пятно – насекомое наверняка просидит здесь до утра, пока не рассветет и исчезнет с рассветом, если не умрет.

Куват осторожно приблизил ладонь к мотыльку так, чтобы на него не падала тень, поднес пальцы к насекомому, оно не шевелилось, похоже, не различая движения в ярком свете, и сжал тельце.

Куват тихонько отряхнул пальцы от пыли с крыльев, на самом деле от крошечных чешуек, которые многие принимают за пыльцу, и убрал руку от источника света.

Куват еще долго стоял у простыни после того, как Минго ушел в дом.

Минго Карас ворочался в кровати до рассвета; несмотря на гудение в ногах и одеревеневшие пальцы ног, он не мог заснуть, открывал глаза и подолгу смотрел в темноту, его тревожило что-то, вырывая из сна, но он так и не сумел разобрать, что, и до самого утра лишь вздыхал, переворачивался со спины на живот, подтыкал подушку под шею, вращал стопы, сжимал и разжимал пальцы, чтобы унять неудобство в конечностях.

Бабуленька спала рядом, не шевелясь, и Минго время от времени прислушивался к ее дыханию, так бесшумно и неподвижно она спала; сегодня она заснула, так и не дождавшись внука, чтобы рассказать очередную услышанную где-то ерунду.

… Может быть, мотыльки хотят вырваться из темноты? И Минго вздрогнул, очнувшись от короткой дремоты и снова закрыл глаза, и перед ними запрыгали полосы и пятна света, белые и желтые блики – остатки дневных впечатлений – капли дождя, падающие на крылья бабочки, всполохи синего, обрыв скалы, водопад, солнечные блики, игра света и тени… мгла, звезды…

Минго вскочил с постели; он устал ворочаться и размышлять и вышел во двор: белая простынь была облеплена насекомыми разных видов и размеров. Минго высматривал мотыльков покрупнее, осторожно, медленно по примеру отца занес ладонь и по очереди сдавливал тельца; некоторым этого уже не требовалось, потом собрал самых крупных на приготовленный поддон. Покончив с этим, Минго стряхнул накопившуюся на пальцах пыль, но вдруг остановил руку и посмотрел на пальцы, задумавшись, не торопясь растирая пылинки между подушечками; но тут же опомнился, стряхнув остатки пыли и свои мысли, направился к фруктовым деревьям снимать сети и собирать добычу.

Обычно они снимали сети с отцом, когда рассветало; но Минго не знал, чем еще себя занять, не возвращаться же обратно в кровать? – и полез на дерево. Он услышал знакомое шуршание и биение в сетях: чертята активно вырывались, не подозревая, что запутываются еще глубже, крепче и ранят крылья. Минго сначала спустил одну сторону, там, где было легче, на манговом дереве, здесь запуталось двое животных, потом полез на папайю; ранним утром его никто не торопил и не волновался, так что Минго спокойно забрался так, как удобно ему и провозился столько, сколько ему требовалось, чтобы освободить сети; с этой стороны попалось еще одно животное.

Минго внимательно и не торопясь освобождал крылья и тельце от веревок, чтобы не повредить. Летучая мышь дико сжимала и разжимала челюсти, пытаясь укусить, и Минго в конце концов схватил мышь за голову и держал, пока разбирался с крылом. Минго почувствовал отвращение – их внешний вид отталкивал, особенно мутные коричнево-серые глаза, невидящие, безумные и вокруг них рыжая клочками шерсть, и еще эти скрюченные лапы с кожаными крыльями… Мерзость.

Минго Карас посадил двух из них в корзину, а одну – совершенно неожиданно для самого себя – отнес к зарослям и отпустил. Минго не успел опомниться, как животное схватилось за кору дерева сначала одним когтем, потом расправило крыло и, ухватившись другим, быстро поползло наверх к ветке, чтобы повиснуть на ней и уснуть до ночи; беспомощны они только на земле.

Минго стало стыдно; он стоял в нерешительности, не зная, как лучше поступить и как теперь все исправить; на него навалилась усталость от бессонной ночи и страха, проступившего так явно сквозь, казалось, утихшую тревогу; он тер глаза, они будто высохли и их пекло; «Что же я натворил», – вертелось у Минго в голове, и страх все разрастался.

– Ты чего вскочил в такую рань? – Куват вышел во двор, потирая шею и расправляя спереди футболку.

Минго от неожиданности дернулся и сразу не нашелся, что ответить.

– Я разобрал мотыльков и уже снял крыс.

– Да ну?! – Куват обрадовался и тут же смутился, – и сколько рыжих на завтрак?

Минго замешкался.

– Две, – мальчик засомневался, но продолжил, – всего две крысы.

Куват поджал губы, скривив рот на одну сторону; он разочарованно потеребил край футболки и стал сворачивать сети.

– Всего две, надо же, – пробурчал он, – проверяя, не сильно ли летучие мыши повредили веревки; были видны следы двух пар лап, бившихся в сетях всю ночь.

Минго схватил поддон с мотыльками и зашагал к дому.

– А это еще откуда? – Куват в недоумении крутил в руках прогрызенный кусок, – Мы ж вчера чинили…

Минго закрыл глаза, вспомнив, как держал голову одной из них, с дикими глазами, чтобы та не отгрызла ему пальцы вместе с веревкой.

Минго замер; Куват сжал сети крепче, потом отбросил их в сторону; сын молчал, стоя на месте спиной к отцу, вцепившись в поддон.

– Отпустил? – Куват надеялся, что ошибся, и повторил вкрадчиво с сомнением: – Отпустил что ли?

Минго повернулся, но не до конца, и встал к отцу боком.

– Отпустил.

То ли ударить, то ли пожалеть… Куват не мог определиться, в нерешительности сжимая кулак и тут же разжимая, снова ощутив, как знакомое чувство, испытанное прошлым вечером у дерева, снова овладевает им – смутное беспокойство и нежность, так не к месту проявившаяся и все чаще им переживаемая непонятно почему.

Минго поджал губы, ожидая удара, и невольно едва заметно двигая плечами; тревожно стоять вот так спиной, но он отчего-то не поворачивался лицом к отцу; Минго вспомнил мутно-коричневые сумасшедшие глаза, острые тонкие зубы в крошечной челюсти, рыжую шерсть, торчащую клочками, и как смешно и неуклюже этот чертенок перебирал лапками по земле. Минго невольно улыбнулся.

Куват не выдержал и дал сыну подзатыльник; Минго почувствовал шлепок, но не сильный, злобный, а скорее с досады; Минго повернул голову, чтобы взглянуть на отца, но не хватило духу, и помедлив, зашагал с подносом в дом. Минго так и не увидел отцовского лица, в котором злость смешалась с сомнением и грустью.