Алёна Цветкова – Юродь. Дочь пекаря (страница 4)

У Абсея сердце так и захолонуло... Неужто беда с дочкой какая приключилась?! Неужто обидел кто?! Ведь знал же, нельзя девку одну со двора отпускать. Сам дурак, понадеялся незнамо на что.

- Озарушка, - дрожащей рукой провел Абсей по платку, притягивая дочку, - неужто обидел тебя кто? - спросил, а у самого ноги подкосились. А то ответит, что обидел? Что делать-то? И тут же решил. К князю пойдет челом бить, справедливость искать. За Озаркину обиду с любого спросит. Пусть князь суд вершит, и своей рукой обидчиков карает, коли посчитает нужным. Али его за навет сгнобит.

- Батюшка, - всхлипнула дочка, а сама все сильнее носом захлюпала. - я к Всеславке заехала, - поведала дочь нехитрую историю и разревелась пуще прежнего, - юродь она, батюшка! И судьбу мне горькую напрочила, проклятая!

Вздохнул Абсей. Озарку крепче обнял, да зашептал, как в детстве. Словно снова она, девчушкой малой, на коленях его сидит, да на обиду жалуется...

- Не плачь, Озарушка, почудилось тебе. Не юродь Всеславка твоя, а баба дурная да бестолковая. Коли сама таскунья, так неча на людей пенять. Коли сучка не всхочет, кобель не вскочит. Неча было задом перед Лихом вертеть. А что до семейки евоной, так знал Горазд за кого дочку отдавал. Польстился на богатства, думал, Всеславка в шелках и бархате ходить будет. А на шелка и бархаты, Озарушка, ох, как робить надо. Всеславке бы с рассветом вставать, чтоб хозяюшке-матушке угодить, да не лениться и по сеновалам не шастать. И глядишь наладилось бы все. И Ратко добрым мужем стал бы. И свекровушка на невестку глядя радовалась бы... А коли сама дура, так и неча на людей пенять.

Говорил Абсей, говорил, по голове в платке цветастом поглаживал. Дочка сама платочек-то на прошлой ярмонке такой выбрала, дороговато, но Абсей не отказал. Купил. Пущая дочка радуется. А тем временем Озарка в его руках успокаивалась.

Ох, уж девка молодая и глупая. Замуж бы ей, так все мысли дурные бы вымело. А там детки бы пошли. Дети-то для любой бабы первая радость. Угораздило же царя-батюшку указ вредный принять. Не иначе вороги царства Хорумского нашептали. Вздохнул Абсей.

Спохватился, негоже про царя дурное думать. Повинился. Царь-батюшка, и князь не зря над простым людом сверху поставлены. Коли решили, что надо так, значит так тому и быть. Через год свадьбу сыграют. Они-то с Милославом сговорились уже. Только молодым не сказали. Неча им знать раньше времени. А то как глупости наделают. Стыда не обреешься, коли девка порченной взамуж пойдет. Даже если сам жених ее и попортил.

- Пойдем, Озурашка, в избу, - вздохнул Абсей. Дочка совсем уже успокоилась, на груди отцовской пригрелась. Все страхи свои забыла. - А то озяб я...

И правда озяб, выскочил-то в одной рубахе. Не до того было, чтоб одежу натягивать. Зато спину отпустило вроде. Ушла боль, как ни бывало.

Отстранилась Озарушка, глазки опухшие вытерла, и улыбнулась светло, что у Абсея, как всегда сердце зашлось. Очень уж дочка на Матренушку-покойницу похожа стала, на жену единственную и любимую. Сколько не предлагали Абсею жениться, не смог. Не хотел, чтоб Озарушка с мачехой росла, коли с матерью не довелось...

- Пойдем, батюшка, - потянула Озара отца в избу. Да не тут-то было... Так и не смог Абсей с места двинуться. А все спина проклятая. Колом встала, ни согнуться, ни ногой двинуть. Пришлось соседей на помочь звать, чтоб Абсея в избу занесли, да на лавку уложили. А Озарка весь вечер над отцом хлопотала. Спину жгучей мазью мазала, травы запаренные прикладывала... Да все одно... Так и не поднялся Абсей. Ни на завтра, ни через неделю...

Пришлось Озарке самой и в доме, и в пекарне хозяйничать. Смотрел Абсей, лежа на лавке, как ловко дочка со всем управляется и радовался. Хорошая девка выросла. Не чета Всеславке бестолковой. Уж с Озарушкой-то такая беда не случится, и сама хозяйственная, и мужа ей Абсей со всем старанием подобрал.

***

Всю ночь Озарке юродь снился, будто снова она на той самой ярмонке весенней оказалась. И возки купеческие полукругом в поле за Вартаром встали. Бабы тогда ругались, что место негожее выбрали, в самые ягодники вперлися, весь цвет вытоптали. Хотя сами столь кругов вокруг возков наматывали, что неясно было, чьи ноги-то больше полуницы сгубили: купеческие али вартаровские.

Отец, как всегда на ярмонке, на шею короб повесил, пироги да булки сложил, и целыми днями по полю кружил, продавал печево. Озарка помогала, как могла, но много ли помощи от дитя малолетнего. Сбегает до дому, кваску крынку принесет, чтоб горло смочить, и то хлеб.

Вот и носилась Озарка с подружкой своей Всеславкой по ярманке. Во все возки по сто раз заглядывали. Купцы-то знали, девки они любопытные, да худого не учинят. Не гнали, позволяли глазеть на товары, только велели руками не трогать, чтоб не замарать. Ох, уж они тогда с Всеславкой шеи тянули. Бабка Всеславкина, что за ними присматривала, смеялась, мол, как у гуся шея станет-то, и кто же тогда вас таких длинношеих взамуж возьмет.

И уж когда к последнему возку подошли, увидели юродь... сидел он прямо на земле, чуть в стороне от возка, где не ходил никто, среди высокой травы, которая скрывала его от глаз людских. Худой, грязный, страшный... На плечах рубаха рваная, чуть держится. Дыр-то на ней больше, чем целого. Все ребра видать. Крупные такие, широкие... Как у свиньи, когда ей нутро вскроют. Волосы кудлатые, белые будто у старика столетнего, а у самого ни одной морщинки нет. Лицо гладкое, молодое... и бородка тощая, прозрачная. Трава над ним колосится-колышется. Так и кажется, будто спрятать хочет, людям добрым жуть не показывать. Только силушки у земли-матушки на такое не хватает. Вот и машет людям, мол, уходите... неча здесь глядеть.

Озарка-то, как увидела юродь, так завизжала что есть мочи. И сбегла бы, да только ноги отнялись и подломились. Упала в траву, ни жива ни мертва, да сомлела от ужаса. Только и успела увидеть, как юродь на крики ее голову повернул. Взглянул равнодушно глазами белесыми, как тряпка линялая.

Всеславка рассказывала, что на крик батюшка примчался, короб свой с шеи потерямши. На руки поднял, да домой унес. Там Озара в себя и пришла. Сказывали потом, мол, девчонке голову напекло. И юроди никакого на ярмонке не было. Запритчилось от жары.

Только Всеславка потом тайком призналась, что тоже юродь видела. Как Озарка закричала да батюшка ее прибег, так он поднялся и в овражек, что чуть позади полянки, ушел...

Долго Озара в то лето в себя приходила. Спать не могла. Чуть глаза закроет, так снова юродь в траве сидит тряпками линялыми на нее смотрит. От страха и голос пропал. Ни словечка не вымолвить было. Только и могла, что криком кричать, от ужаса.

Батюшка за помочью к Олесе-знахарке ходил. Она и травками Озарку отпаивала, и дурманами окуривала. Ничего не помогало. Ссохлась девчонка, худая стала, будто скелет. Люди-то уже на соседа-пекаря с сочувствием поглядывать стали, мол, помрет девка. Шептались, мол и, вправду, видать юродь был...

А потом все закончилось. Очнулась вечером Озарка от забытья и у батюшки пирогов с требухой попросила. Пирог съела, молоком запила, и заснула спокойным сном. Не терзала ее больше хворь неведомая.

Уж потом, как подросла, Озарка узнала, что батюшка снова в крепость княжью ходил. К вештице. Всех овец свел, чтоб полегчало дочери-то.

Проснулась Озарка чуть вторые петухи прокричали. Темень вокруг непроглядная. В избе зябко. И голова, будто горшок с кашей. Тяжелая, чуть наклонишь, того гляди али каша выплеснется, али горшок упадет и по земле покатится, Ежели бы не пора тесто ставить на пироги, та и не встала бы.

А сейчас пришлось. Свечу запалила, оделась, в сени вышла, водой ледяной из ведра в лицо плеснула, чтоб проснуться. Батюшка на лавке заворочался, подняться попытался, да не смог. Обратно упал.

- Я сама, батюшка, управлюсь, - улыбнулась Озарка, хотя радостно ей вовсе не было. И спать хотелось. И плакать. - Ты лежи...

- Ох, Озарушка, радость ты моя, - вздохнул отец, - видела бы Матренушка, какая дочь у нее выросла. Коли что, зови. Я уж как-нибудь пришкандыбаю, помогу.

Тут уж Озарка по настоящему рассмеялась. Представила, как батюшка с кривой спиной пироги лепить будет. И от смеха отпустило ее. Сразу легче стало. Вспомнила Озарка про заказ важный. От княжича.

- Батюшка, а у нас зайчатина-то есть? Вчерась княже велел пирога с зайчатиной испечти...

- Княже?! - ахнул батюшка. - Неужто сам?

- Ага, - кивнула Озарка. И призналась. - Страшный он. Испужалась я.

А то, что не сам княже то был, а княжич, и не страшный он вовсе, а, наоборот, добрый да ласковый смолчала. Знала, что батюшке такое не понравится.

- За зайчатиной к дядьке Милославу сбегай, - велел батюшка. - Вчерась Тишка на охоту ходил. Небось зайца споймал...

***

К третьим петухам, когда весь город просыпаться стал, Озарка уже тесто завела, печь протопила, гречи с пшеном намыла и в печи малой запарила, требуху, что со вчерашнего дня в хладнике дожидалась, начистила и нажарила... За суетой и страхи ночные куда-то пропали. Хорошо в пекарне батюшкиной, тепло, уютно, печевом пахнет. Дух этот даже даже летом при открытых настежь дверях держится. А уже сейчас, когда только волоковыми окнами проветривали, то и вовсе аромат пирогов ложкой черпать можно было.