Алёна Смирнова – Макадамия (страница 12)

– Понимаю. Столько дней жара стояла, дождик сейчас очень кстати, – Дмитрий с отцовской нежностью смотрел на меня. Это был рослый, крепкий мужчина лет 50. Он, также как и Надя, давно работал у нас, как мне кажется, лет 10 точно.

– Тебе принести что-нибудь? Хочешь воды? Поесть? Хочешь, пойдем к нам в домик. Ты в детстве любила там прятаться, – он говорил так удивительно спокойно, с лёгкой улыбкой, как будто ничего не произошло.

– Дима, может вы мне скажете, что происходит? – спрашивала я, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами. – Мне толком никто ничего не говорит.

Дима погладил меня по голове.

– Так и не надо, малышка. Потом все прояснится.

«Что могло прояснится? Вика вдруг вернётся?»

– Вике больно?

– Сейчас нет.

– А было?

Он вздохнул.

– Постарайся не думать об этом, Лера, иначе сойдешь с ума. Тебе не нужно ничего знать сейчас, поверь. Тебе нужно только время. Как и твоим родителям. Как и всем нам, – ответил спокойно Дима, но, как оказалось, даже его голос мог дрожать.

– А сколько времени нужно? – с надеждой спросила я. Будто этот сильный уверенный мужчина сможет дать мне точный ответ. – Мне почему-то так больно дышать…

– Такие раны, Лера, не проходят никогда. Но со временем они затихают, затягиваются, покрываются коростой. И если ты не будешь их постоянно ковырять и не будешь позволять другим это делать, то со временем… со временем даже сможешь жить, как будто ничего не произошло.

– Ничего не произошло? – недоумевала я. – Дима, это же Вика. Это же моя Вика…

Я снова начала ловить ртом воздух, впервые в своей жизни понимая, что значит невозможность дышать полной грудью. Дима ничего не ответил мне. Просто присел рядом, обнял крепко и ждал, пока я тихо плакала. Долго и тихо плакала под звуки летнего, теплого проливного дождя.

Часов в 10 вечера я зашла в дом. Холодный, мрачный, безжизненный, полный безнадёжности и скорби дом. В этот день рядом были Надя, Дмитрий, Олег – второй охранник, наш семейный врач Игорь Сергеевич, которого папа вызвал для мамы. В тот день со мной был кто угодно, только не самые близкие мне люди. Люди, чьей поддержки и защиты я больше всего ждала. Люди, которых так хотелось обнять. Мои родители.

Я медленно поднялась на второй этаж и направилась к родительской спальне. Стоя перед их дверью, никак не решалась постучать. Боялась взглянуть на них. Моё горе было безмерным, и мне сложно было представить, какого сейчас им. Я постучала едва-едва слышно. Послышался шорох, дверь отворил папа. На фоне полумрачной комнаты он казался лишь серой сутулой фигурой.

– Это ты, милая, – сказал он тихо и вышел ко мне, прикрывая дверь. Мне показалось, что он тоже боялся взглянуть на меня

– Как мама?

– Я не могу тебе сказать, – со вздохом ответил папа, смотря куда-то вдаль коридора. – Она пока спит. Игорь дал ей каких-то успокаивающих.

Я слегка кивнула.

– Папа, мне так страшно.

– Мне тоже, малышка. Боюсь, как бы твоя мама не лишилась рассудка.

Я снова кивнула. На первом месте у отца всегда была мама. И тогда было не исключение.

– Папа, а ты можешь меня обнять? – робко спросила я, чувствуя, как слёзы начинают душить.

Он посмотрел на меня. Никогда не видела, чтобы его глаза были такими черными. Прижав к себе, он тихо произнес:

– Прости, Орешек. Прости, что оставили тебя сегодня.

Папа плакал. Даже самые сильные мужчины плачут.

– Лёша, Лёша, ты где? Кто там? Это Вика вернулась? – застонала мама из комнаты.

Он вздохнул, отпустил меня, поцеловал в лоб и зашёл в комнату. Мама всегда была на первом месте.

8. Перемены

Дни потянулись мучительно неспешно. Первые недели после того страшного утра мама не выходила из комнаты, а папа никого к ней не пускал. Любые мои попытки увидеться он пресекал, говоря, что маме нужно время. Он практически не отходил от неё. Я же слонялась по дому, словно призрак, будто вместе с Викой в этом доме не стало и меня. Такого одиночества я не знала никогда, и, если бы не Надя, наверное, просто свихнулась бы в этих стенах, ну или умерла с голоду. Она заставляла меня есть, пить, мыться. Я же не хотела ничего. Мы с мамой были очень похожи и страдали одинаково. Только у нее был папа, у меня же теперь не осталось никого.

Маму я увидела лишь в день похорон, но она старательно избегала меня. А потом опять уединилась и пускала к себе только отца. Я всё никак не могла понять, почему она не хочет меня видеть. Я же осталась. Была рядом и нуждалась в ней, как никогда прежде.

Однажды, когда папы не было дома, я решила воспользоваться случаем увидеть маму и заглянула в родительскую комнату. Я очень скучала по ней, внутри всё сжималось, осознавая, как она страдает.

– Мамочка, – позвала я её тихо, войдя в комнату.

– Лера, уйди, пожалуйста. Оставь меня, – она лежала на спине с закрытыми глазами. Ее и без того хрупкая фигурка в тот момент казалась полностью высохшей.

– Мама, мы не виделись практически месяц, почему ты меня прогоняешь? – спросила я дрожащим голосом. – Я же здесь, я жива, я так скучаю по тебе, мама.

Мне потребовалось невероятных усилий, чтобы не расплакаться. Я понимала, что этим сделаю ей ещё больнее. Но сердце моё разрывалось. Мама приподнялась и посмотрела на меня каким-то пустым взглядом:

– Я не могу тебя видеть, Лера… Я не могу смотреть на тебя…

Я видела, как наполняются слезами ее глаза. Боже, как же она постарела за это время!

– Ты меня больше не любишь?

– Как я могу смотреть на тебя? Ведь ты же говорила, ты же предупреждала, что с Викой что-то не так. А мы не слушали! Мы не верили! Как мне смотреть тебе в глаза? Господи, как? Лера, как?

Мама в каком-то беспамятстве упала на кровать. Я подошла к ней и обняла. Мы просидели так молча и недолго, так как вскоре вернулся папа и попросил меня уйти. Я была растеряна, так и не сумев подобрать слов, чтобы утешить ее. Я сама не знала, как так получилось, что мы всё просмотрели. После своего дня рождения, в апреле, Вика изменилась, она перестала гулять, исправно училась, постоянно проводила время со мной и родителями. Смеялась, улыбалась и наслаждалась жизнью. Я была уверена, что кризис позади. О свадьбе в доме долгое время вообще не было разговоров. У меня даже появились мысли, что всё прошло, как страшный сон. Пока в начале июня к нам не приехал Евгений Зуев, они с папой долго о чём-то разговаривали в кабинете. Как сказала мне потом Вика, они согласовывали все нюансы. Нюансы! Как будто это сделка, а не жизнь их детей. Рома должен был вернуться в начале июля, все ждали его знакомства с Викой, чтобы точно определиться с датой. Они всё-таки планировали эту чёртову свадьбу… А Вика, как оказалось, уже для себя всё решила.

В первую же неделю после случившегося папа перевернул Викину комнату вверх дном, ища хоть что-то, что поможет лучше понять её решение. Но так и ничего не обнаружил. Единственным, что его заинтересовало, была небольшая коробка со всякими памятными безделушками, картами с путешествий, каких-то магнитов, афиш и прочими мелочами, которые напоминали их хозяйке о счастливых моментах. Были в коробке и письма, в большинстве своем от меня, какие-то признания от одноклассников, написанных детской неуверенной рукой. Мы с Викой очень любили друг другу писать, когда были маленькими, рассказывали всякие истории, зачастую неправдивые, а Надя подрабатывала нашим верным почтальоном. Это был особый вид досуга, который помогал нам, среди всей бесконечной учебы, занятий, тренировок, не забывать, что мы всё же ещё дети.

При всём этом обыске я в очередной раз была в комнате сестры и наблюдала, как папа перебирал содержимое коробки с нежностью и заботой, и, на удивление, не прочел ни одного письма. По крайней мере, при мне. Комнату впоследствии он закрыл, так как устал находить заплаканную меня на Викиной кровати или возле неё. А я всего лишь искала утешение в той комнате, в хранимых там вещах сестры, помнящих её запах. Но… Всё решал папа. Всегда.

В какой-то момент он заглянул и ко мне и начал беспардонно шарить по комнате.

– Что ты делаешь? – растерянно спросила я.

– Это для твоего же блага, Лера.

В итоге он добрался и до моей коробки с сокровищами.

– Открой мне сама, Лера. Покажи, что там.

Я молча послушалась. К моему удивлению, сразу обнаружила поверх всяких безделиц свежий, нераспечатанный конверт, подписанный Викиной рукой. Папа уловил мой взгляд и яростно схватил письмо.

– Что это, Лера?

– Я… Я не знаю. Этого не было.

Папа быстро открыл конверт и стал судорожно читать. И чем дольше он читал, тем бледнее становилось его лицо. Закончив, он молча протянул мне письмо, посмотрел каким-то неестественным взглядом и выскочил из комнаты.

Это было последнее письмо моей сестры. Она оставила его для меня. Только для меня. Небольшое, искреннее прощальное послание с исправлениями, помарками, каким-то вставками.

«Орешек, дорогая моя сестричка!

Мы написали друг другу столько писем и мне жаль, что именно это станет последним. Ведь, если оно у тебя в руках, значит, я сделала то, что вынашивала в своей голове уже несколько месяцев.

Скоро мне исполнится 18 и я, пожалуй, многого не знаю в этой жизни. Но я уже точно поняла, что тот тесный мир, частью которого мы стали не по своей воле, не сможет дать мне самого главного – свободы. А ты знаешь, как я ее ценю.