Алёна Смирнова – Макадамия (страница 13)
Прости меня, мой самый любимый человечек. Я знаю, как ты будешь страдать и мне больно от этого, но я… Я просто не вижу другого пути…
Я прекрасно понимаю, что тебе не избежать давления папы, понимаю, что все свои амбициозные планы, надежды, цели. Все, что он пророчил мне, ляжет на твои маленькие хрупкие плечи. Прости… Возможно, папа смягчится, но я, если честно, с трудом в это верю. Мне кажется, в этой жизни он любит только нашу маму, ты так не думаешь?
Мысли мои путаются. Я не хочу переписывать по несколько раз это письмо, я и так с трудом сейчас держу ручку. Но… Я не могу не попрощаться с тобой. Не могу не сказать, как сильно мне жаль, что все происходит именно так. Как мне до невозможности страшно…
Лера, я прошу тебя, ты только сильно не грусти обо мне. Пожалуйста. Последнее время я жила на полную катушку. Я как будто… парила. Как птица, знаешь. Помнишь, как мы играли в птиц в детстве?
Я же говорю, мысли все в кучу. Пишу и плачу, представляешь! Скоро утону в своих собственных слезах, оказывается, во мне воды не меньше, чем в тебе.
Ещё столько всего хочется тебе сказать, моя милая. Сказать, чтобы ты не боялась быть собой, не боялась сопротивляться, не боялась стремиться быть свободной, и не боялась любить того, кого ты хочешь. Постарайся вырваться, постарайся стать счастливой, постарайся жить так, как хочешь ты, а не как диктует наш властолюбивый отец.
Борись, Лера! Борись за себя и за тех, кто тебе дорог! Я прошу тебя! Я умоляю тебя. Иначе они и тебя сломают… Я так хочу, чтобы ты просто была счастлива.
Я люблю тебя больше всего в мире, моя ненаглядная сестрёнка, мое добрейшее создание.
Береги себя, моя родная».
Чуть ниже была сделана приписка, как будто другой ручкой, да и почерк выглядел иначе. Видимо, Вика дописала это уже позже:
«Чтобы ты не думала, не пытайся понять, почему я так поступила. Не смей! И не вини никого, ни себя, ни папу, ни кого бы то ни было. Я сама сделала этот выбор. Прими его, пожалуйста. И не злись на меня.
Ты – мой свет, Лера. Ты – мой свет…»
Данное письмо окончательно убедило меня в правильности моих суждений и выводов, что я сделала, бродя в одиночестве по дому и прокручивая в голове всё, что происходило между мной и Викой. Бедная моя сестра! Как она страдала! Как запуталась! И никто из нас так и не смог ей помочь. Я не смогла ей помочь! Вспоминая то время, до сих пор ощущаю это удушающее, разъедающее чувство страха, отчаяния, безнадёжности и безграничной вины. Своей вины… И всё, что мне оставалось – это существовать с этим чувством всю оставшуюся жизнь.
В августе меня начала бить тревога от мысли, что скоро начнется учебный год. Я никак не была готова. С тоской просмотрев список литературы на лето, я выбрала наугад из того, что мне показалось наиболее интересным. Понимала, что весь список мне не по плечу, но хоть что-то нужно было прочитать.
– Орешек, что делаешь? – спросил папа, слегка заглядывая в комнату.
Я показала книгу в руках.
– Чтиво на лето никто не отменял. Пытаюсь освоить.
– К тебе кое-кто пришел. Но если ты против визитов, скажи.
– Все в порядке, папа, – тихо ответила я и встала с кровати.
Думала, нужно спуститься, но в дверях, к моему большому изумлению, рядом с отцом стоял Рома.
– Здравствуй, Лера, – сказал он, заходя. Папа кивнул ему и вышел, оставив дверь приоткрытой.
Я стояла около кровати и смотрела на лежащую на ней книгу. Смотреть на Рому я не хотела, я вообще не понимала, зачем он заявился к нам. Вот его-то мне хотелось видеть меньше всего. В груди начинал скапливаться жар, а в глазах слёзы.
Рома подошёл ко мне вплотную и молча смотрел.
– Лера, – тихо позвал он.
Я не отвечала, всё также сверля глазами несчастную книгу, слезы уже непослушно и неспешно стекали по щекам. Он же взял мое лицо в свои теплые ладони и посмотрел грустным, сочувствующим взглядом. Затем, положив руки на плечи, нежно обнял, крепко прижал с такой заботой, как никто за всё это время. Я стояла, не шевелясь, во мне происходила мучительная битва любви и ненависти к нему, и я очень хотела, чтобы победила последняя.
– Мне так жаль, Лера. Ты можешь мне не верить, но мне правда очень жаль, – с грустью сказал он, уткнувшись носом в мои волосы.
И я обняла его и расплакалась. Я плакала навзрыд так, как никогда не плакала прежде и, честно говоря, после этого. Громко, с надрывом выпихивала из себя всю боль последних полутора месяцев, заливая его футболку горькими солёными слезами и прижимаясь к нему, как к последней своей надежде, так, как хотела бы прижаться к маме или папе, но которые так и не смогли мне дать этих объятий.
Не знаю, сколько мы так простояли, но он терпеливо ждал, пока я выплачусь вдоволь. Когда же затихла, он поцеловал меня где-то в районе виска и аккуратно взял за плечи.
– Спасибо, – тихо произнесла я, глядя в его глаза.
– Ну что ты. А теперь ложись, поспи. Никуда литература не денется.
Я послушно прилегла, Рома сел рядом со мной.
– Хочешь побуду с тобой, пока не заснешь? – тепло спросил он, гладя меня по голове.
– Хочу. Но у вас, наверное, и своих забот хватает.
– Не думай об этом. Отдыхай.
С этими словами он убрал руку с моей головы, а вместо этого положил её на мою ладонь, скрепив наши пальцы.
Уснула я практически мгновенно, а когда проснулась, Ромы уже не было. Я не знала, почему он приехал, зачем так трогательно обнимал меня, утешал, но была безгранично благодарна ему за этот жест, такой нужный и спасительный в тот момент. Жест, принесший мне хоть немного облегчения.
Наступил учебный год, который впервые давался мне с невероятными усилиями. Я по-прежнему была сама по себе, папа занимался мамой и ее ментальным здоровьем. Врачи, психологи, терапии. Она была безутешна. Виделись мы редко, только на мой день рождения она решилась зайти ко мне, чтобы поздравить, но потом снова уединилась в комнате. Папа жил на износ, совмещая работу с заботой о маме. Я осознавала всю случившуюся трагедию, но всё равно не могла понять, почему она себя ведёт именно так. Тогда я ещё не понимала.
После Нового года, абсолютно преданного забвению, меня перевели на домашнее ускоренное обучение. Папа решил, что так будет лучше, так как внимание к нашей семье и нашему несчастью всё не утихало. Я была не против, мне так даже было лучше. Общаться с людьми стало до невозможности сложно. Количество внешкольных занятий мне также сократили, оставив лишь музыку, программу которой расширили, и, к моему удивлению, немецкий язык.
– Почему не английский? – спрашивала я папу.
– Ты, итак, прекрасно им владеешь, Лера. А вот немецкий нужно подтянуть.
У меня даже мыслей не было для чего мне немецкий, но я, по обыкновению, покорилась воле отца.
Все выяснилось в мае, когда папа вызвал меня к себе в кабинет.
– Лера, тебе нужно будет уехать ненадолго, в июне вернёшься, чтобы сдать итоговые экзамены в гимназии.
– В каком смысле уехать? Куда? – изумилась я.
– В Вену. Я договорился с Пеняевыми, помнишь их? Они тебя встретят.
Я в недоумении смотрела на папу и не понимала абсолютно ничего.
– Зачем мне в Вену? К тому же я не переношу Пеняевых, ты же знаешь!
– Для поступления, Лера.
Папа явно растягивал то, что собирался сказать, тем самым всё больше погружая меня в какую-то растерянность.
– В Венскую консерваторию. Там вступительные в мае, а не в июне, как у нас. Заявку мы уже подали. А Пеняевых потерпишь пару недель, а после решим вопрос с жильем.
– Консерваторию? Что-то не поняла…
– Тебе нужно уехать, Орешек. Поверь мне, так будет лучше.
Я в оцепенении смотрела на папу. За спиной послышались шаги, обернувшись, увидела маму, прислонившуюся к двери.
– Что это вы задумали? – в недоумении закричала я, глядя на неё. – Что значит уехать? Я не хочу!
– Милая, послушай отца, – робко начала мама.
Я же чувствовала, как внутри меня начинает просыпаться злость.
– Послушать? А он много нас с Викой слушает? – бросила я, поворачиваясь к папе. Он лишь сверлил меня взглядом.
– Ещё раз, Валерия, – так будет лучше.
– Лучше для кого? Для вас? Для меня точно не будет! – по щекам текли слезы. – Не будет лучше! Я лишилась сестры, так вы теперь и родного дома меня хотите лишить? Я не поеду никуда!
– Ты поедешь, Лера, – спокойно сказал отец.
Мой взгляд устремился к маме.
– Ты позволишь? Почему ты молчишь? Ты позволишь вот так меня отправить?
– Тебе это нужно, милая, поверь. Ты же у нас умница.
– Да прекрати ты! Прекрати говорить, что мне нужно. Прекрати называть меня милой! Прекрати называть умницей! Меня уже тошнит от этих слов, мама!
В тот момент я поняла, что скатываюсь в истерику, готовая выбросить все скопившиеся за год обиды.