Алёна Лыдарка – Да будет ночь добра к тебе (страница 5)

Я еще сильнее сжала кулаки, выставила левую ногу вперед, слегка опустила подбородок, грозно сверкая глазами снизу вверх на моих обидчиц, и глухо произнесла:

– Я не дам вам говорить такое обо мне и моих маме с папой.

Сразу после – без предупреждения – бросилась на них, как разъяренный бык.

Неважно, что их было четверо, а я одна. Неважно, что они были старше.

В момент, когда я столкнулась с их телами, когда врезалась своими онемевшими кулачками в их мягкую кожу, хваталась колкими пальчиками за одежду и волосы, я чувствовала… Нет! Я знала, что все делаю правильно.

Мама так и стояла, замерев на одном месте.

Меня оттащили наши соседки, еле разжав мои пальцы. В руке у меня остался зажатый кусок ситцевого платья, вырванный с плеча самой старшей девочки, что была заводилой.

Вечером, пока бабушка, охая, обрабатывала мои синяки и царапины, мама продолжала молчать.

На следующее утро она ушла и больше не вернулась.

Одиночество стало моей крепостью на долгие годы. Не впуская никого внутрь, но и не позволяя рассыпаться в прах.

А теперь крепость пала.

Среди жгучей боли, что сотрясала мое тело, показалось, кто-то укладывает меня на постель. Нежно проводит холодными пальцами по лицу, ласково что-то шепчет.

Боль все нарастала. У нее не было границы. Не было пика.

Еще немного и меня просто порвет на куски.

Перед глазами проносились картинки из маминого любимого мультфильма, лица тех мерзких девчонок, поникший силуэт мамы, выходящей за дверь, ночной лес и темная голова, склонившаяся над моей рукой.

Нет!

Он что-то сделал со мной.

Что-то неправильное.

Сломал меня.

Нет!

Я снова вцепилась ногтями в ладони, сжав их в кулаки. Пытаясь собственной болью перекрыть ту, чужую, что хозяйничала в моем теле.

Я никому не позволю больше обращаться так с собой!

Боль разом схлынула, как отлив. Оставляя мою обнаженную, истерзанную душу.

Я резко открыла глаза…

Глава 6. Пробуждение

Вверху плыл предрассветный воздух. Он, словно проявитель, превратил потолок в серую водную рябь, которая с каждым мгновением становилась все четче, пока не обрела невероятную резкость, выявив каждую шероховатость, деталь, особенность поверхности надо мной.

Я наблюдала, как маленький паучок цвета пыли ползет по своей паутине к, запутавшейся в ней, бежево-коричневой мушке, как обнимает ее своими тонкими ножками и впивается такими же тонкими челюстями в уже не сопротивляющееся тельце. Как отходят и свисают волокна дерева, покрытые чернотой, словно кто-то решил создать картину по точкам. Как одну из балок пересекает трещина, столь глубокая, что внутри нее образовалась своя вселенная: муравьи, обустраивающие быт, комар, с равнодушием наблюдающий за пространством вокруг… Это… блоха?

Я шумно и глубоко втянула в себя воздух, и тут же потолок обрушился на меня своими запахами: высохшее дерево, капли свежей древесины, которую подточили короеды, кисловатый дух от муравьев и их добычи – все это не смешивалось, а четко раскладывалось, распадаясь на отдельные запахи, которых было слишком много.

Я рывком села на кровати, согнула колени и спрятала голову в них, закрываясь руками, сбегая от обилия визуальных деталей и обонятельного фейерверка в спасительную темноту. Дыхание начало выравниваться. Я сидела, застыв в этой укрывающей позе.

С моим телом было что-то не так. Невольно я прислушалась, пытаясь выяснить причину. В ушах зазвенел тонкий писк, словно над ухом летал тот самый комар, что до этого скрывался на потолке, а потом…

Голову взорвала какофония звуков: скрежет невидимых челюстей, шелест маленьких крыльев, топот сотни мелких ножек – пространство вокруг лопалось от незримой насыщенной жизни.

Вдруг одним махом, перекрыв все остальное, глухо раздались чьи-то шаги. Шум нарастал как приближающийся тревожный набат. Шаги были осторожными, нервными, неверными, будто человек боялся. Я зацепилась за этот звук, выкрутив его на максимум. Отстраненно поняла, что шаги короткие, маленькие, женские. И двигались они ко мне.

Я услышала, как разбежался в разные стороны воздух под взметнувшейся рукой. С каким оглушительным звуком ладонь легла на дверь, и та, издавая пронзительный скрип, начала открываться.

Я вскинула голову, впиваясь в пространство взглядом. В ушах громко и отрывисто барабанило сильно бьющееся сердце, шумным потоком неслась кровь по венам. Вот только не моя, а того, кто сейчас заходил в комнату.

На пороге за приоткрытой дверью появилась Наташа. Она стала будто меньше в полтора раза с нашей последней встречи. Я сфокусировалась на ее лице. Губы чуть заметно подрагивают, глаза непривычно расширены, рот приоткрыт.

«Да, она панически боится! Кого? Что произошло?» – я не могла сосредоточиться на этой мысли, громкое рваное дыхание Наташи мешало думать.

Ее глаза еще больше расширились от ужаса, когда она увидела меня, неподвижно сидящую на кровати. Подруга невольно попятилась назад, но ее руки так крепко вцепились в дверь, что ее рвануло обратно. Громко ахнув, она растерянно остановилась и произнесла:

– Я хотела посмотреть, как ты. Он сказал, что ты еще будешь спать.

Барабанные перепонки чуть не лопнули. Я болезненно поморщилась.

– Зачем же кричать? – мой голос был сиплым, точно я не разговаривала несколько месяцев.

Во рту с первыми же словами разлилась невыносимая сухость, начавшая раздирать глотку. Я огляделась в поисках стакана. Комната запульсировала в глазах, как если бы я взглянула на нее через объектив широкоугольной камеры. Я медленно закрыла глаза и выдохнула. Не поднимая век, спросила:

– Есть попить?

Наташа втянула воздух, внутри ее груди что-то булькнуло. Какая же она сегодня громкая!

Ее нога снова сделала шаг назад. Я распахнула глаза и вцепилась в ее взгляд обреченного крольчонка. Она замерла, так и не поставив ногу на пол полностью. В нос ударил сильный запах ее парфюма, козьего сыра, который она так любила, и травы. Эти знакомые запахи тут же смешались с чем-то непривычным: соленым, горьким, едким – первобытный ужас, исходящий от нее можно было потрогать.

В этот момент в ушах раздались звуки быстрых шаркающих шагов. Я посмотрела за фигуру Наташи, надеясь, там увидеть то, что ее так напугало. Мрачная серость коридора разбежалась в стороны от моего взгляда, обнажая бесконечные стволы стен и фигуру деда Вали спешившего к нам. Его лицо бороздил тот же страх, что читался у его внучки. Обычно живые, горящие зеленью глаза сейчас превратились в тлеющие фосфорные угли. Мерзкий звук проскальзывающей подошвы по деревянному полу царапал мое ухо, поднимая волну раздражения.

Увидев на пороге комнаты Наташу, он еще быстрее прошаркал в нашу сторону. Шум стал еще интенсивнее. Я крепко сжала челюсти и болезненно содрогнулась. Наташа отмерла, совершив медленный полуоборот в сторону дедушки, чем спровоцировала мощную волну запаха своего тела, что тут же затопил меня. Я вцепилась в края кровати, отчаянно их сжимая и подминая под своими пальцами.

Дед Валя крикнул:

– Ты что тут делаешь? Я тебе сказал, не подходить даже! Жить надоело?! – истерика в его голосе разлетелась по помещению вокруг, как вдребезги разбившаяся стеклянная ваза.

Я сильнее сжала пальцы на краях кровати, пытаясь этим жестом заглушить создаваемый им шум.

– Она… Она проснулась, – заорала Наташа. Но голос у нее был какой-то бесцветный. Будто она сдалась. Не собиралась сопротивляться. Это был голос жертвы.

Кошмарный шаркающий звук шагов стих. Наконец-то. Я выдохнула, мышцы расслабились.

– Этого не может быть, – Валентин Сергеевич перестал кричать и снизил громкость своего голоса до привычной и комфортной окружающим. – Она еще три дня должна быть без сознания.

Внутри мельтешила назойливая мушка какой-то мысли. Я отмахивалась от нее, пытаясь сосредоточиться на странном поведении этих двоих. Но она все не оставляла меня в покое, истошно бросаясь на меня, как мотылек на свет лампы.

– Что?.. – дед с внучкой громко вздрогнули, словно их ударили, а я удивилась, что сказала это вслух. Но раз уж начала: – Что тут происходит? О ком вы говорите?

Я переводила глаза с одной на другого. Наташа обреченно повесила голову вниз, смиренно ожидая, когда ее пустят на убой.

«Бесполезная», – мысленно поморщилась я и сосредоточилась на фигуре деда Вали.

До носа долетел его крепкий запах: свежего табака, земли и крови… Я резко и глубоко втянула воздух – стейки, говяжьи стейки с кровью, что он подавал на ужин.

«Кому?» – замерла, пытаясь прояснить голову и вспомнить, но в этот момент он крикнул:

– О тебе, Стефа, мы говорим о тебе, – и быстро, почти в один прыжок, оказался у двери, оттеснив внучку себе за спину, будто прикрывая ее.

– Вы можете так не кричать? Я же не глухая! – раздраженно кинула ему я, крупно вздрогнув от громкости его голоса.

Он моргнул. Быстро поднял руки и выставил их ладонями ко мне:

– Да, конечно. Прости, – сказал он уже нормальным голосом. За его спиной зеленым ужасом вспыхнули глаза Наташи.

– Спасибо, – искренне выдохнула я.

– Как ты себя чувствуешь? – осторожно спросил Валентин Сергеевич и точно врос в пол, ожидая моего ответа. Запах от него стал еще гуще. Нотки говяжьей крови запульсировали в моем горле. Я с шумом сглотнула.

– Пить хочется, – пожаловалась я. А потом вспомнила: – Почему вы решили, что я буду три дня спать? Как можно столько спать?