Алёна Казаченко – В объятиях Морфея (страница 5)

При взгляде на него Кристиан невольно замер, не успев сделать следующий шаг. Незнакомец был прекрасен – настолько же, насколько был великолепен собор. Кристиан, будучи художником, умел замечать и ценить красоту во всем, что видел – и в тот момент мог утверждать, что никого красивей в своей жизни не встречал. Длинные пряди обрамляли белое, бескровное лицо юноши, словно выточенное из мрамора, а его меланхоличный и отстраненный взгляд делал его похожим на статуи ангелов, которые порой можно увидеть не кладбищах. Смотря на него, Кристиан чувствовал, как сжимается сердце – столь глубокую и беспросветную печаль выражали эти большие темные глаза с длинными ресницами. Черты отрешенного лица юноши были мягкими и плавными: большие веки, прямой нос, тонкие губы, округлый подбородок. Он выглядел совсем юным – вот только молодые люди не смотрят так тяжело и устало.

В тот же момент лучи солнца, с самого утра прячущиеся за тучами, выглянули из-за облаков и пролили чистый золотистый свет на витражи. Картины из разноцветного стекла засияли изнутри чарующим мягким светом. По сравнению с полумраком, царившем внутри Страсбургского собора, красные, синие, желтые и зеленые осколки были невероятно яркими, а круглые окна-розы замерцали подобно цветкам, усыпанным драгоценными камнями.

Глаза незнакомца медленно расширились, и неожиданно в них, как в окнах, загорелся свет. Яркий блеск вспыхнул в его пепельно-серых радужках серебром, лицо внезапно просветлело, а весь его скорбный облик оживился благодаря отразившейся во взгляде безудержной надежде. В сиянии витражей он казался неземным существом.

С минуту Кристиан и седовласый юноша неотрывно смотрели друг на друга, и в широко распахнутых глазах последнего все больше проступало изумление – и будто бы узнавание. Однако Кристиан был уверен, что видел этого загадочного человека впервые. Он уже хотел спросить, как его имя, как тот внезапно зажмурился и поджал губы. Низко опустив голову, он развернулся и, сунув руки в карманы, порывисто зашагал к выходу из храма. Кристиан неловко отступил в сторону, и юноша, даже не взглянув на него, стремительно прошел мимо. Порыв воздуха донес со Кристиана едва уловимый аромат лаванды. Незнакомец быстро удалялся, полы его плаща, напоминающего сутану католического священника, развевались при ходьбе, а гулкий стук сапог эхом отражался от стен собора.

Прижимая к себе трость и цилиндр, Кристиан проводил его недоуменным взглядом. Вскоре юноша вышел за дверь, но Кристиан еще долго смотрел ему вслед. Он был в замешательстве: кто этот прекрасный человек и почему он так странно смотрел на него? Так смотрят на своих спасителей. И почему он так резко ушел, будто больше не желал видеть Кристиана, будто хотел сбежать?..

Досадливо нахмурившись, Кристиан шагнул к алтарю и сделал то, ради чего пришел сюда: горячо помолился Богу. Он просил у Господа защиты от злых сил, спокойствия и благополучия – как для себя и своего отца, так и для всех жителей Страсбурга, а также помолился за упокой души матери. Когда он уже собирался уходить, раздался колокольный звон – пробило полдень. Юноша бросил взгляд на астрономические часы в углу: в них двигались фигурки, сменяющие друг друга каждые пятнадцать минут. Конструкция внезапно ожила – фигурка ангела перевернула песочные часы, из недр механизма выплыл Иисус Христос и прогнал Смерть в виде скелета.

Скоро ритмичный звон колоколов Северной башни смолк, и Кристиан не спеша покинул собор. К тому времени солнце успело скрыться в дымчатой пелене темных облаков. Ветер с шорохом гонял по брусчатке пыль и опавшие листья, резко похолодало – скоро должен был пойти дождь. Кристиан нехотя ускорил шаг и по пути домой заглянул в художественную лавку – магазинчик на углу улицы – в котором пахло старым деревом, пергаментом и медовым запахом акварели. У юноши она как раз закончилась. Купив несколько кисточек и тюбиков с красками, он пожелал хорошего дня продавцу и вышел на улицу. Начался дождь, холодными каплями оседая на лице.

Спустя четверть часа Кристиан уже поднимался по ступеням поместья Дюбуа. Андре открыл ему дверь, и юноша с облегчением ощутил, как промозглый воздух сменяется теплом дома. Он передал дворецкому пальто, снял кожаные ботинки и цилиндр и поднялся на второй этаж. Вернувшись к себе в комнату, Кристиан разложил на столе покупки и, обернувшись, бросил задумчивый взгляд на мольберт с закрепленным на нем чистым холстом. Он с вчерашнего дня не мог решить, какую картину ему написать следующей – но сейчас испытывал непреодолимое желание изобразить юношу, которого повстречал в соборе. Он никак не мог выбросить из головы образ загадочного незнакомца, его тоскливые глаза и то, как окутывал его фигуру солнечный свет, падающий из стрельчатых окон.

Все-таки надо было спросить его имя. Кристиан редко писал портреты с моделей, но встреченный в соборе человек так и просился на холст – такие у него были необыкновенные черты лица, огромные глаза, похожие на бездонные омуты, и серебристо-белые локоны.

Побродив немного по сумрачной комнате, Кристиан поддался внезапному порыву и шагнул к пианино, стоящему у дальнего окна. Помимо живописи, он с детства увлекался игрой на фортепиано – мать всегда говорила ему, что у него музыкальные пальцы и ему стоит развивать в себе этот талант. Сев на табурет, он поднял лакированную деревянную крышку и, положив руки на клавиши, испустил глубокий вздох. Мелодию, которую Кристиан собирался сыграть, он сочинил после поездки в Прованс: деревенский мальчишка, с которым он там познакомился, спел ему песню, ставшую основой для композиции.

Юноша медленно заиграл, и из-под его пальцев, будто ручей, потекли высокие и звонкие ноты. Тоскливая, полная грусти и несбывшихся надежд мелодия плавно нарастала, но тут Кристиан поднял руку, вслушиваясь в умирающий, растворяющийся в шорохе дождя и стуке бьющихся о стекло капель, отзвук…

А потом его тонкие и длинные пальцы резко опустились на клавиши, быстро и стремительно затанцевав над ними, будто кружащаяся на балу пара. Музыка стала быстрой и ритмичной, чередуя высокие ноты с более низкими, которые отдавались от стен комнаты хрустальным переливом. Поднимаясь к пику, она устремлялась вниз подобно бушующим волнам, и таким же было ее настроение – будто в горечи проскальзывала радость, стремление жить и наслаждаться жизнью. А затем эта эйфория вновь сменялась нежной меланхолией.

Кристиан исполнял музыку с закрытыми глазами и покачивая головой. Это была самая эмоциональная композиция, которую он когда-либо сочинял и слышал. Она была такой же, как сама жизнь – с ее взлетами и падениям, а клавиши были ступеньками, по которым приходилось плавно спускаться и подниматься, вверх-вниз, и так до бесконечности.

Кристиан играл и играл, позабыв обо всем на свете – и, если бы не страсть к живописи, он мог бы стать достойным пианистом. В Эклатане была музыкальная комната с фортепиано, и когда в ней никого не было, он порой играл эту композицию. За годы юноша отточил ее звучание до мастерства, и каждый раз, исполняя ее, вспоминал свое детство, то время, когда его жизнь была весела и беззаботна… Когда матушка была еще жива, когда он целыми днями резвился среди лавандовых полей, и рядом с ним был его единственный за всю жизнь друг… Тот, благодаря которому родилась эта мелодия. Мелодия, которую он так и не услышал. Где он сейчас? Что с ним? И суждено ли им еще встретиться?

С еще большим чувством пробегая пальцами по клавишам, Кристиан нахмурился и открыл глаза. Столько лет прошло, он уже не маленький мальчик, но до сих пор скучает по тому лету… И может, будет скучать до конца своих дней.

Мелодия плавно затихала, угасая подобно свече, пытающейся засиять вновь, но в итоге неизбежно потухающей. Свече, от которой остается лишь дым, развеивающийся в воздухе… А за окном, по которому слезами стекали водяные капли, ветер раскачивал кроны яблонь и кленов, срывал увядшие листья, и те, кружась, уносились в туманную мглу неба.

Глава третья

Разбитая статуя

Дождь прекратился только с наступлением ночи.

Кристиан лежал в постели и смотрел, как ветер, проникающий сквозь приоткрытое окно, развевает полупрозрачную ткань балдахина. Юноша всегда спал с открытым окном – в духоте он не мог расслабиться и заснуть. Из-за этого в его спальне было довольно зябко, но он почти не чувствовал холода, до шеи закутавшись в мягкое пуховое одеяло.

Часы показывали уже почти час ночи, а сон к нему так и не шёл. Задумчиво смотря на белый полог, окружающий кровать, и на тени деревьев, скользящие по нему, он чувствовал смутную тревогу. В тонких ветках, тянущихся к окну по ту сторону стекла, ему чудились пальцы кошмарной Вдовы. Вспомнив о ней, он ощутил, как его тело пробирает дрожь. Что, если она явится к нему и в следующем сне? Юноша боялся, что она будет вновь угрожать ему и уговаривать обнять ее. Зачем ей так нужны были объятия? И как с помощью них вообще можно заключить сделку?

Разумом Кристиан понимал, что это было не более, чем дурное сновидение. Просто странный образ, возникший в его воображении, ошибка в работе головного мозга. Именно по этой причине у женщины во сне был странный облик и не менее странные речи.