Алёна Казаченко – Поветрие золота и гнева (страница 13)

– Я – Юна, – с легким поклоном представилась бессмертная. – Вы могли слышать обо мне, как о танцовщице по прозвищу «Ирис пустыни». А это моя подруга, она…

– Хара, – перебила ее княжна. Она не хотела, чтобы чужие люди знали о ее статусе – от этого больше проблем, чем пользы. – А нашего спутника зовут Чу Лу.

– Простите, что у меня все так неказисто. Наводить порядок у меня нет сил… Да и сколько уж мне осталось? – прохрипела Уянга. – Крыша над головой есть – уже хорошо. И денег, чтобы залатать все дыры у меня нет. Муж продавал пушнину, но теперь, когда его не стало, я живу в бедности, – сокрушалась она.

– Ничего, мы все понимаем, – утешила ее Юна. Сама она и виду не подала, что окружающая обстановка ее угнетает. – Жаль, что так вышло.

– Ну, хватит обо мне, старой чертовке, – махнула рукавом старуха. – Лучше расскажите, откуда путь держите, куда направляетесь?

Уянга доковыляла до хозяйственного уголка с холщовыми мешками и чугунной утварью, сгребла охапку хвороста и, кряхтя, подбросила ее в очаг, выложенный по кругу камнями. Едва теплившийся огонек ярко вспыхнул и запылал, осветив круглые стены.

– Садитесь за стол, – проговорила старушка. – Отдохните после дороги. Я вас чаем угощу, накормлю супом.

– Какая милая бабушка! – шепнула Юна Харе, когда они прошли по левой стороне юрты и, как положено важным гостям, заняли места во главе стола. Радушие хозяйки было приятным, но Харе не терпелось тронуться в путь, поэтому она лишь дернула плечом.

– Мы едем в Миндальные степи, навестить моих родственников. Я сама родом оттуда, а моя подруга – из Цзэсина, столицы пустыни. Там сейчас беда произошла…

Пока болтливая Юна в красках описывала поветрие Цзиньфэн, Уянга покачивала головой и варила на огне чай: согласно старинному обычаю, хозяйка, принимая гостей у себя в юрте, сначала должна была угостить их этим напитком. Вместе с дымом, поднимавшемся к потолку, по жилищу расползался насыщенный запах трав.

– Держите, – Уянга двумя руками поднесла Юне чай, и девушка с благодарностью приняла его. – Не думайте, пожалуйста, что я не оказываю вам должного уважения – масла и молока у меня нет… – виновато произнесла хозяйка, передавая пиалу Харе.

Вскоре после того, как гости осушили свои пиалы, старушка разлила подогретый суп по мискам. Хара с сомнением покосилась на коричневый бульон с древесными грибами, кореньями и зелеными побегами, которых Уянга явно не пожалела.

– Ложек и палочек тоже нет, – развела руками кочевница, садясь по левую руку от Юны.

– Из каких трав вы это сварили? – спросила княжна.

– Из дикого лука, полевого хвоща, дудника, горечавки… – перечислила Уянга.

Гости нерешительно отпили из мисок. Сделав глоток, Хара едва не поперхнулась.

– Ммм… – замычала Юна. Она поджала губы и стойко проглотила отвар – лишь поднятые вверх глаза и брови выдавали ее усилие. – Весьма необычно! – воскликнула она после паузы. – У меня на родине тоже готовят подобные супы.

– Да брось, гадость какая-то, – сказала ей на ухо Хара. Густой бульон на вкус был солоноватым и очень горьким.

– Это все горечавка. Она дает горечь, – тихо пояснила Юна. – Целебные супы всегда такие, зато полезные!

– Из съедобного здесь только грибы, – буркнула в ответ Хара.

Уянга тем временем взволнованно наблюдала за девушками. Выражение ее лица, половина которого скрывалась в тени, было несколько странным, словно впечатление гостей от ее готовки было для нее очень важным – впрочем, как и для любой хозяйки дома. Сгорбившись над столом, она потерла большие пальцы друг о друга и выпятила нижнюю губу.

– Вы замечательно готовите! – похвалила ее Юна, натянуто улыбнувшись. – Просто моя подруга не привыкла к такой пище. Бабушка, а вы, случаем, не травница?

– Некоторые познания у меня имеются, – неопределенно отозвалась Уянга.

– Может, вы знаете, как с этим бороться? – Юна задрала рукав, показав пятно на предплечье. – К сожалению, я тоже заразилась… Но не волнуйтесь, Цзиньфэн не передается от человека к человеку! – заверила она.

– Ох, этого я не знаю, деточка. Я не врач, даже свою спину, вот, вылечить не могу. Жаль тебя, так молода и красива, а тут такая напасть…

С унынием глядя на миску супа, Хара вполуха слушала разговор с Юны с Уянгой и бранила про себя подругу, которая зацепилась со старухой языком. Единственное, о чем девушка не рассказала – это о своем бессмертии. Похоже, не хотела смущать бабушку.

Время близилось к середине часа Свиньи25, и на гору Чжуншань опустилась ночь. Чу Лу, который смог сделать еще несколько глотков похлебки, клонило с сон, и, к изумлению Хары, он прикрыл веки и хрипло засопел. Порой телохранитель впадал в задумчивость, но на памяти девушки он еще никогда не расслаблялся в чужом присутствии. Однако Хара не придала этому особого значения – в конце концов, старуха, у которой беспрестанно дрожали руки, не могла представлять для юной госпожи никакой угрозы.

От тепла очага девушек тоже немного разморило. Юна, зевая, прикрывала рот ладонью, и Уянга, заметив усталость гостей, предложила им остаться на ночлег – выдвигаться куда-то уже было поздно.

Старуха выбрала пару наиболее приличных покрывал из своих запасов и постелила их рядом с очагом, а сама улеглась на стареньком матрасе на восточной, женской половине доме. Хара брезгливо приподняла край потрепанного шерстяного одеяла и накрыла им только ноги. Она бы предпочла поспать в кибитке, наедине с Юной, а не в чужом неуютном доме.

– Ой, а как же повозка? – вдруг вспомнила Юна. – Там остались наши вещи. Надо подогнать лошадей поближе.

Она поднялась и шагнула к двери, когда Уянга всполошилась и торопливо заговорила:

– Не ходи, девушка! Поздно уже, а в лесу зверье водится. Я своими глазами медведей здесь видела. Никуда ваши вещи не денутся, не украдет их никто.

Юна растерянно обернулась к ней, посмотрела на Чу Лу, которого уложили спать прямо там, где он сидел, и, помедлив, сняла туфли обратно. Хара же бросила взгляд на старуху. Та сидела на своей лежанке с видом нахохлившейся птицы, а ее круглая спина отбрасывала огромную тень на стену позади.

Пожелав хозяйке доброй ночи, Юна опустилась на одеяло рядом с Харой. Княжна некоторое время смотрела на ее точеный профиль, со вздохом перевернулась на другой бок и, нахмурив брови, закрыла глаза.

Засыпая, она слышала, как потрескивают ветви в очаге и храпит Чу Лу.

***

С тех пор, как Хара отправилась в путешествие, ее стали преследовать дурные видения.

Обычно она засыпала, как только голова касалась подушки – и ничто не могло потревожить крепкий и глубокий сон княжны. Когда она была ребенком, служанки с трудом могли разбудить ее на утренние занятия у наставников. Но в последнюю неделю, засыпая, девушка долго ворочалась с боку на бок. А когда веки Хары слипались, и мельтешащие в голове мысли переставали донимать разум, перед внутренним взором представала высокая стена пламени, окружающая ее со всех сторон. Она горела в нем, но не сгорала: только полы одежд тлели от жара и браслеты на руках чернели от копоти. Хара пыталась вырваться из этой алой пылающей ловушки, но каждый раз невидимый барьер отталкивал ее обратно. Чувствуя себя лягушкой на дне колодца, она запрокидывала голову вверх, к черному облачному небу, с которого, подобно хлопьям снега, сыпался пепел вперемешку с золотой пылью.

В ту ночь Хара заснула на удивление быстро – может, сказывалась близость Юны, – но кошмар, напротив, стал еще более ярким и пугающим. На этот раз, когда девушка протянула к огню руку, та внезапно вспыхнула, как факел, и ее пальцы оказались объяты языками пламени.

Хара тут же очнулась и распахнула глаза. Тяжело дыша и пытаясь унять колотящееся сердце, девушка подняла правую руку: она была в полном порядке.

С облегчением выдохнув, Хара собралась уже опустить веки, но вдруг ощутила, как резко упала температура воздуха. Ледяной сквозняк, совсем не свойственный летней ночи, гулял по полу и доносил странный железистый запах.

Огонь в очаге уже потух, и стены юрты скрывались в пелене тьмы. Лишь тусклый серый луч по-прежнему падал из отверстия в потолке.

Хара села, потерла ладонью щеку и повернула голову налево.

Над Юной нависал чей-то черный и горбатый силуэт. И этот силуэт тянул к шее девушки, безмятежно склонившей голову на подушке, свои длинные и узловатые пальцы.

В следующую секунду Хара встретилась взглядом с круглыми и неподвижными, словно два стеклянных шара, глазами. Долю мгновения она и тень смотрели друг на друга, а затем княжна вскочила на ноги и с криком бросилась на нее.

Хозяйка юрты от неожиданности упала на спину и снесла под собой таган. Котел с грохотом повалился на пол, расплескав остатки супа.

Хара, двумя руками схватившая пожилую женщину за воротник, навалилась на нее сверху и прорычала:

– Вы что делаете?..

Тут она осеклась, заметив изменения в облике старухи, на лицо которой упал лунный свет.

Там, где раньше находились губы и крючковатый нос, у Уянги блестел огромный железный клюв, влажный от крови!

Воспользовавшись замешательством девушки, Уянга рванулась вперед и щелкнула клювом прямо у Хары перед лицом – княжна едва успела отшатнуться, вскочить на ноги и попятиться.

– Вы… вы не человек! Кто вы такая?!

Девушке сразу не понравилась и юрта, и ее хозяйка, но у нее в мыслях не было, что старуха может замышлять недоброе. То, с каким видом она возвышалась над Юной значило только одно – она намеривалась убить танцовщицу. А увидев, что лицо Уянги и вовсе нечеловеческое, княжна пришла к мгновенному выводу: лесная кочевница не кто иная, как нечисть!