Алёна Берндт – Книжная Лавъка Куприяна Рукавишникова. Вторая часть (страница 9)

- Просыпайся, Куприян, приехали! – Ермил потряс товарища за плечо.

Куприян открыл глаза, они стояли у ворот постоялого двора, над ними раскачивался на ветру фонарь, хозяин уже спешил открыть путникам ворота. Куприян знал его, ещё когда с батюшкой ездил из Киселёво в Тверь, они здесь останавливались. Жена хозяина пекла ситный хлеб, очень вкусный, видать с хитринкой какой тесто заводила.

- Входите, входите поскорее, - почему-то торопил хозяин, поглядывая за ворота, - Заводи коней, я ворота запру.

Куприян удивился, раньше ворота до поздней ночи держали открытыми, а теперь вон как… он тоже посмотрел на дорогу, откуда они только прибыли, и туда, куда им завтра предстоит направиться. Пустынна дорога, никого не было, сумерки уже сгустились, и от леса наползала ночь, ясная, обещая расцветиться звёздным ковром и ярким молодым месяцем.

- Что, Прокофий Кузьмич, - Куприян помог хозяину постоялого двора завести коней, - Нешто боишься кого, ворота запер?

- Время позднее, путников нынче немного, вот и запер. Ступай в дом, Куприян, я тут сам управлюсь. За коников не беспокойся, помощник у меня старательный, всё сделает.

Куприян с Ермилом переглянулись и пошли в дом, где их встретила радушная, но немного бледная хозяйка, Катерина Фёдоровна. Её дочка, румяная пышненькая Глаша подала гостям чистый рушник и отвела умыться, поливая на руки тёплую воду с душистым отваром.

Когда их усадили ужинать, вернулся со двора Прокофий Кузьмич, закрыл ставни на окнах и сел к столу, жена поставила перед ним кружку горячего киселя.

- Комнату вам приготовила, - сказала хозяйка, - Ежели что ещё желаете, прошу, без стеснения.

- Хорош пирог у тебя, хозяюшка, - сказал Куприян, - Благодарствуйте, хозяева, за хлеб-соль, а нам с дороги только отдохнуть да поспать, по утру дальше ехать.

- Благодарствуйте и вы на добром слове, - с поклоном ответила хозяйка и глянула на мужа, который ей едва заметно кивнул.

Катерина Фёдоровна ушла, а Куприян доел ужин и сел рядом с хозяином, к большому камину.

- Что за напасть у вас случилась, Прокофий Кузьмич? На супруге твоей лица нет, да и дочка напугана…

Прокофий помолчал, а потом оглянулся на ещё одного постояльца, который ужинал в другом углу стола. Склонился к самому уху Куприяна и прошептал:

- Не спит которую ночь Катерина моя… уж и батюшку звали, и всё прочее делали. Батюшка окропил помещение, а после подобрав рясу бежал по дороге так, что только мы его и видели. Ничего это Катерине не помогло… Сидит всю ночь в углу комнаты с иконой в руках, да только этим, наверное, и убереглась покуда. А на нас всех словно находит что, спим, ничего не слышим, она уж и кричала мне, а я ничего не слыхал, сон какой-то… провалился, ничего не чуешь. К ней мертвяк приходит, и против Катерины становится, рычит, рот открывает, на образа скалится, подойти не может… Не ко времени вы приехали Куприян, потому я тебе скажу – коней ваших я не распряг ещё, хотите, поезжайте в село, до полуночи поспеете. Не могу вам обещать, что завтра к утру живые останетесь!

- Нет, у тебя заночуем. Ты поешь сам, Прокофий Кузьмич. А мне дай- ка соли.

- Соли? Дак вон стоит, на столе, бери.

- Нет, этого мало.

- А сколь тебе надо-то?

- А сколько есть, всю давай.

Удивился Прокофий, но что-то такое явилось ему в Куприяновых глазах, что махнул он рукой, да в клеть пошел, где мешок с солью у него хранился.

Глава 10.

- Ложись спать, голубушка, ни о чём не тужи и не страшись, - говорил Прокофий жене, а сам был бледнее полотна, - Не тужи ни о чём, мы нынче ни за что не заснём, станем тебя охранять. Дверь ты не запирай, чуть щелочку оставь, и свечушку не гаси.

- Что ты, Проша, нет, я спать не стану! – Катерина заплакала, - Я уж и смерти не страшусь сама, да вас жалко, как вы с Глашенькой-то… кому она, сиротинушка, нужна будет! А нечистый как со мной сладит, ну как за вас примется?! Нет, посижу я, ничего. После первых петухов досплю немного, и ладно.

Прокофий не стал на жену наседать, поглядел на Куприяна, а тот ему едва заметно кивнул. Катерина ушла в светёлку, но как и велел муж, оставила дверь чуть приоткрытой и свечи не гасила.

Куприян с Ермилом сидели у камина в большой комнате, где кормили путников, Глаша заперлась в своей светёлке, а молодой помощник Прокофия Савва, который не так давно у него работал, спать пошёл в амбар, отпросившись у хозяина.

Прежде чем уйти, Савва перекрестился на образа и как-то нехорошо на приезжих глянул. Подошёл к Прокофию и тихо зашептал, но Куприян всё равно услышал, что говорит Савва хозяину постоялого двора.

- Гнать надо этих, зачем ты им доверился, Прокофий? Они сами, вон, погляди…Может они и напустили нечистого на нас, тьфу, напасть! Не приведи Бог! А теперь вон как, избавителями явились! Может и помогут, а может и нет, да вот только кошель береги – сдерут с тебя за помощь-то!

- Ступай-ка спать, Савва! Господь с тобой, благослови тебя на сон грядущий! – негромко ответил Прокофий и строго глянул на парня.

Савва только головой покачал, но не ослушался, снова перекрестился на образа и пошёл в амбар, что-то бормоча себе под нос.

- Что, Куприян, и вправду думаешь, что теперь-то мы не заснём? – с недоверием спросил Порфирий, подбрасывая поленья в очаг, - Нешто сладишь? Ежели так, то я век свой весь стану за тебя молиться, ни в жисть не забуду! Ведь как страшно Катерине, а я…

- Расскажи, Прокофий Кузьмич, всё расскажи, - сказал Ермил таким голосом, что Прокофий вздохнул, вроде как и легче ему стало, - Не думай, мы тебя за умалишенного не примем.

- Началось это не так давно, опосля Покрова, - помолчав, начал свой рассказ Прокофий, - Тогда Степана Курицына схоронили, да как полагается – за погостом. Вишь ли, не своей он смертью-то помер, век свой не дожил, в овине повесился. Уж чего так он… никто не знает. Вроде и дом – полная чаша, жена – красавица на сносях, уже детишек есть четверо. Родители ещё не старые, в силе, помогают, братья недалече, через улицу живут все, крепкий род-то, справный. А вот по осени на охоту Степан любил хаживать, и без добычи не вертался, уменья у него довольно было, и ружьё доброе, новёшенько! Ну, раз ушёл, два, всё добычу домой тянет, а после пошёл, да и запропал. Жена его в слёзы, мать и того пуще воет, отец чернее тучи. Искали, конечно, а как же! Мужики собрались, снега тогда ещё немного было, землю не покрыло ещё, только и всего, что заморозок под ногами хрустит. Ни следов не нашли, ни самого Степана, как в воду канул. А после, как снег лёг, воротился Степан, живой-здоровый, сказал – заплутал, ногу чуть поранил, да набрёл на избушку махонькую, там и был, пока нога заживала. Как смог, так обратно и вернулся. Ох, радости было! Всем семейством пировали. И только бабка старая Захариха, которая у околицы живёт, к отцу Степанову подошла, да и говорит: «Страшная цена будет тобой плачена за то, что ты попросил! И не в прок будет, ты сам знаешь!» Осердился тогда отец Степана, Захариху со двора прогнал, да она правду ему тогда сказала, не зажился на этом свете Степан, раз по утру пошла жена скотину управлять, да и нашла Степана – в овине висит, уж остыл. Ну, горе такое одно не пришло, Степанова жена мёртвое дитя скинула, сама едва не отошла, да та же бабка Захариха её кой-как выходила. Ну а после и у нас горе такое случилось… Вишь ли, Катерина моя роднёй Курицыным-то приходится.

Прокофий встал и поправил фитилёк в лампадке под образами, руки у него дрожали, да и сам он трясся, словно бы от мороза. Снова сел к огню, отёр лицо, как от морока будто, и стал дальше рассказывать:

- Первый раз мёртвый Степан явился к нам, так Катерина тогда чуть от страха не померла, два дня лежала, ноги отказали. А я и не слыхал ничего! Ни я, ни Савва, а он-то в доме спит вон там, возле кухни, если кто в дом зайдёт – ему слышно, мимо не пройти. А тут – не шелохнулся, так спал. И Глаша ничего не слыхала, вот дела-то какие! Я утром проснулся, Катерина едва дышит, крестом убереглась, нательным, в руке держала, вот видать и спаслась. Я гляжу – дверь в дом открыта, засов откинут, и грязные следы по всему полу, от входа и до Катерининой светёлки, как он, значицца, шёл. Комья грязи вперемежку с червями, кой-как вычистили, после окропили сами, помолились все. В другую ночь я вот тут, у двери, караулить сел с Саввой вместе, да снова без толку. Как мёртвые оба с ним и спали на лавке, а мертвяк снова к Катерине приступает, та уж на ночь-то икону Богородицы в руки взяла, так и сидела, не ложилась, лампадку на столе зажгла, вот он, Степан-то, явился и стоит в углу, где мрак, а в круг от лампадки светлой ступить не может. Воет, рычит, рукой чего-то показать хочет, а из него уж черви сыплются, пальцы на ниточках кожи висят, чёрные. Ох, сам говорю, а душа стынет! Как моя Катеринушка это сдюжила, одному Богу ведомо!

Прокофий помолчал, глянул на часы в углу, уже скоро и полночь, нахмурился, и продолжил свой рассказ.

- Батюшку позвали потом, ну, тот, конечно, окропил всё на совесть, молебен отчитал, сказал, что нам испытание за грехи наши дано. Призвал молиться, жертву подавать щедрую, в грехах каяться да на исповедь ходить. Мне велел сорок дней молитву читать усердно, Катерине – и того больше, год молиться о грехах своих. Сказал так, да и за дверь. Я гляжу – ему дышать тяжко, лицо покраснело всё, словно душит его кто-то. Ну и припустил он бегом по дороге, рясу подобрал, да и бежит, что твой олень от охотника. И ничего не помогло, два дня прошло – снова пришёл Степан, в этот раз у него уж и голова на груди висит, он её руками держит, да я сам не видал, только Катерина сказывала… а на нас на всех снова сон такой напал, хоть из пушки стреляй! Я и к Захарихе ходил, грешен, что уж. Помощи да совета просил, да она сама едва жива от страха…