Алёна Берндт – Книжная Лавъка Куприяна Рукавишникова. Вторая часть (страница 7)

Кузнецу на сердце неспокойно было, а пуще того невеста по Ивару убивается. Долго Марья у околицы стояла, глядя на дорогу… уже и не видать путников двух, далеко ушли от деревни-то. Ушёл Ивар, не обернулся, даже Марье рукой не махнул, глаза только вниз опустил… Словно и позабыл, какие слова говорил, какие обещания давал девушке, а вон как вышло – ушёл, и головы не повернул, даже в глаза не глянул.

А Марьюшка жениху своему верила, всем говорила, что в скорости вернётся Ивар, ведь обещанье дал, серёжки да колечко дарил, которые сам ковал, и зеркальце невесте своей сделал, простенькое, да только дороже подарка Марьюшка и не желала.

Годы шли, да не один и не два, а всё ждала Марьюшка своего Ивара, всем прочим, кто свататься приходил, отказ давала. Мать Марьюшку уж чутка даже и бранить стала, дескать, что же, из-за этого обманщика перестарком оставаться, да жизнь свою в одиночестве проживать!

- Отступись, кого ты ждёшь, не вернётся он, Ивар твой, - говорила мать Марьюшке, - Мало мне горя выпало горевать, отец твой молодым сгинул, так теперь вот и ты придумала… Блаженный он, Ивар твой, был блаженным, таким и остался! Давно уже сгинул, или запропал где, а хотел бы, так уже и вернулся бы. Ведь уж сколько времени прошло, сама подумай! Вон, Василий Лушков все глаза измозолил, стоит у плетня который день. Послушай меня, доченька, как сватов пришлёт, соглашайся. Семья справная, хорошая, мать Васькина слова худого ни в жисть не скажет, ведь года твои идут, жить да ребятишек рожать, а ты всё по Ивару слёзы льёшь.

Горевала Марьюшка, сама уж поняла, не вернётся к ней Ивар, правду матушка говорит, иссохло сердечко, да только ждать не перестанет никогда. Пошла Марьюшка в кузню, хоть отца Иварова повидать, расспросить, уж в который раз, нет ли весточки…

- Не жди, Марьюшка, - сказал кузнец, только глянув, кто вошёл в двери, - Нет вестей от Ивара, а если и будет… Тебе свою судьбу вершить, свою жизнь жить. Замуж иди, выбирай, кто по душе, а Ивара забудь.

Посидела на лавке Марьюшка, послушала напоследок перезвон молоточка о наковальню… так Ивар ковал, когда серьги ей правил, или ещё какое украшенье. Ну вот и ладно, потешила сердце, пора и домой…

Шла Марьюшка к дому, дороги за слезами своими не видела, разбилось сердечко, и всё, что было в ней живого, словно в кузне той и осталось. Идёт полем, хотела у речки посидеть на том месте, где с Иваром они встречались когда-то, а тут… глядь! Женщина по полю идёт, да прямо к Марьюшке, и так идёт, словно по воздуху плывёт.

- Здравствуй, Марьюшка, - звонким, словно серебряным голосом сказала женщина, - А я за тобой пришла! Пойдёшь ли ко мне в выученицы мои, в помощницы? Все тайны тебе открою! Что ты хочешь, скажи, я исполню, станешь и ты такой, как я сама, через время.

- Здравствуй, тётушка! – удивилась Марья, - Да кто же ты такая, и что за уменья у тебя, которым учить меня хочешь?

- А вот пойдёшь ко мне, покажу, - по-доброму так усмехнулась женщина.

- Я бы пошла… да не могу матушку оставить, как она без меня? И так все глаза от горя выплакала, смолоду по отцу моему горюет.

- Что ж, правду ты говоришь, - кивнула женщина, - Приходи сюда каждый год на Купала, по утру, ранёшенько, стану я тебя поджидать. А через три года снова спрошу, может тогда пойдёшь.

Вернулась Марьюшка домой в тот день, а там сваты, Василий прислал. Послушалась она матушку, да и дала согласие. Вроде и забыла Ивара, доченьку родила через год, Василий в молодой жене души не чаял, хорошо жили, ладно.

Снова на сносях была Марьюшка, когда по деревне слух прошёл – воротился Ивар… сколь уж лет прошло, а воротился…

Глава 8.

Помолчал дед Касьян, поглаживая вышитую красным узором скатерть, в печи потрескивали уголья, на полатях мирно посапывал Ермил, а за окном разливался по округе малиновый рассвет.

- И что же, Марьюшка оставила мужа? Вышла за Ивара? – спросил Куприян, его так завлекла эта история, тем более, что он знал её окончание.

- Нет, конечно. Приходил Ивар к Марьюшке, говорили о чём –то, да только после того разговора едва не почернел. Вернулся в дом отца, и дня три на улицу не выходил. Сердит был на всех, мало того – невеста не дождалась, так ещё и отец помощника нового себе в кузню принял, парня молодого, примерно Иваровых годов, тоже сироту.

- Да, не ждал я, что все меня так быстро позабудут, - с тяжёлой обидой в голосе сказал Ивар приёмному отцу, - Вот и ты, отец, привёл себе помощника нового вместо меня…

- Зря ты, Ивар обиду на нас держишь, - покачал головой кузнец, - Я уж стар, тяжело мне одному в кузне справляться. Ты же ведь поди погостить приехал, скоро соберёшься в обратный путь. А мне уж тяжёлый молот не поднять, спина болит, да и руки давно не те. И Марьюшку ты не вини, ждала она тебя, только сам ты ни весточки ей не послал, ни обещанья воротиться не дал. Ждала она тебя, сколько слёз пролила, в кузню ко мне приходила… Твоя вина, оставил ты девушку, срока не дал, сколько тебя ожидать, так что же теперь, за что её винишь?

Знал Ивар, что прав отец, и ему тяжело в кузне, вон как спина сгорбилась, руки натруженные на непогоду ломит, да он сам не признаётся, не жалуется… И про Марьюшку прав отец, а только не отпускает злость, бурлит внутри, огнём жжёт, дотла душу выжигает.

Не утерпел, снова пошёл к Марьюшкину двору, уже ввечеру, чтоб никто не увидал. Встал у плетня да укараулил, когда Марьюшка с подойником мимо шла, тогда и позвал тишком. Звал оставить мужа, с ним поехать, увезти обещался далеко, так, что никто не узнает!

Плакала тогда Марьюшка, да только головой качала. Так и сказала – мужа не оставлю, дети у нас, а ты… помнить буду, но больше не приходи. Дело прошлое, не сложилось.

Ушёл Ивар. На другой день собрался и уехал, отцу не сказался, тот в кузне был, так Ивар туда и не заглянул. Не мог глядеть, как новый помощник молотом машет, тем самым, что ещё недавно в Иваровых руках гудел.

Уехал Ивар, и с его отъезда прошло ровно сорок дней, беда случилась у Марьюшки – доченька умерла, шла по двору девчоночка, вскрикнула, да и упала замертво. Горе пришло в дом... Почернела Марьюшка, а после и от бремени разрешилась, да не дышал младенчик… Долго ходила Марьюшка на погост, деток своих проведать, два маленьких холмика оплакать.

А через полгода не стало и Василия, осталась Марьюшка вдовой, в юные свои годы, всю семью схоронила, от горя и слёз уже и дышать не могла, а судьба чёрным вороном продолжала её клевать. Не стало матушки Марьюшкиной, болела она долго, да так и не оправилась, сгорела, словно свечушка.

А между тем в деревне поговаривать начали, что чёрное проклятье на Марье, потому как одна из всех осталась, и смерть над нею смеётся, а к себе не берёт.

Под Рождество, когда морозы стояли суровые, старый кузнец помер, никого не осталось у Марьюшки, стояла она на погосте, да и грешным делом думала, не пойдёт уже домой, здесь и останется, где все родные и любимые лежат. Завилась снежная метелька, и в мороке или беспамятстве она была, а явился перед нею Ивар.

- Тяжело тебе без меня, а всё потому, что без любви ты жила! Предала меня, тем и себя предала, душу свою пустой сделала! Идём со мной, я тебе помогу. Всё забудешь, что раньше было, сердце болеть перестанет.

Поглядела Марьюшка на могилы мужа, деток, да и пошла домой, не глядя на Ивара, и посулов его не слушая. Кричал он, звал, да не дозвался.

Стала жить одна Марьюшка, люди вроде и позабыли байку ту про чёрное проклятье, да о ведать стала Марьюшка. Откуда такое знала, а только если где ребёночек хворал, приходила Марьюшка сама. Первый-то раз не пустили её, чуть не побили и со двора прогнали, а в другой раз обошлось – вошла, пошептала что-то, и оздоровел ребёночек, ничего, выправился. Тут уж сами стали звать, при случае, да в благодарность кусок какой давали, тем она и жила.

Говорили люди, что видят иногда, жарким полднем, как в поле стоит Марьюшка, а перед нею женщина в зелёном, неместная чья-то. Сказывали, ведьма лесная Марьюшку учит премудростям своим, да народ на выдумки скор.

Ничего, чуть оправилась Марьюшка, хотя разве от такого оправишься, скорее глаза смогла поднять от земли. Радовалась, когда помочь могла кому-то, светлела лицом. А ведь молодая, в самом соку, да красивая!

Поглядывали, бывало, мужики, кто вдовый, да и парни глаза пялили, тоже было. Сватали раза три, кто посмелее, да ни с чем сваты уходили. Уж и батюшка с церквы тутошней приходил, разговор завёл, мол, не смущай мужиков, взамуж иди, выбирай кого посправнее, пока ещё не стара. Рассмеялась Марьюшка, проводила его со двора. Погрозил тот, мол, ужо тебе, мужикам головы морочить! Да что сделать, супротив воли не пойдет, так и не заставишь.

Сколько годов прошло, нам того неведомо, видать оттаяло чуть стылое Марьюшкино сердечко, стал к ней кузнец похаживать, тот, который в выучениках у старого-то кузнеца был. Захаром его звали… Мужик уж видный, не парняга, и собой хорош, и статью, и умом не обижен, девки заглядывались, а он – вишь как, к Марьюшке как-то прикипел.

Долго она думала, а после согласие дала, пошла за Захара. Зажили они, а у кузнеца словно бы дар открылся, ведал он железо так, как и старый кузнец не умел. Однако не ведал никто, что кузню и дом свой Марьюшка обережным кругом обнесла, этому её та женщина научила, что приходила к ней в солнечный полдень на Купала.