Алтынай Султан – Отслойка (страница 23)

– Хочу, во сколько?

Я прикинула…

– В полночь?

– В полночь.

Конечно, я могла сказать «в двенадцать ночи», но «полночь» звучит очень по-книжному, драматично. Когда, если не сейчас, использовать этот регистр. Перед выходом из столовой я заговорщически улыбнулась ей.

Айшу уже убрали из коридора, в нашей палате было тихо, Перде с малышом спали, спал и сын Карины, но самой ее не было. Она вошла почти сразу после меня.

– Уф… какое облегчение.

– Что такое?

– Вытащили из меня эту шайтанскую штуку, – она по-детски улыбнулась.

– Это называется «купи козу».

– Чего?

– Ну есть такая буддийская притча: когда тебе дома тесно, купи туда козу, поживи с ней, а потом убери, и сразу увидишь, сколько на самом деле у тебя свободного места. Ты сейчас такая счастливая, потому что до этого было совсем невыносимо.

Она поморгала и села на койку. Потом зевнула и заснула.

Я полежала какое-то время и решила послушать подкаст о средневековом искусстве Восточной Европы. Но как только проиграла музыка из заставки подкаста, я провалилась в сон.

Глава 4

Вторник

Когда я открыла глаза, в палате было темно. Сколько я проспала? На телефоне осталось всего четыре процента: черт, забыла поставить на зарядку. Пять минут до двенадцати, я проспала весь день… даже к Уле не сходила, черт-черт-черт. Тревога и боль синхронно пульсировали, заняв каждая свою территорию: мозг и шов. Я поискала шнур под кроватью и подключила телефон. Успею еще в туалет сходить и поставить укол перед курилкой.

В туалете с мочой из меня вышла очередная порция бурого месива. Живот все еще резали газы… они виделись мне облаками на небе, только желтыми и с когтями, впивающимися в кишечник, желудок и мочевой пузырь. Подтираясь, я испачкала пальцы, придется еще и прокладку поменять…

Смыв кровь с пальцев, я вернулась в палату, включила фонарик на телефоне. Поставила себе уколы сквозь чулок, оставив на нем крошечные дырочки и алые пятна крови. Сменила прокладку, выкинула старую в мусорное ведро, намотав на нее три слоя туалетной бумаги. Хотя Перде, не стесняясь, кидала свои, даже не свернув.

Интересно, она так делает потому, что мы в роддоме и тут все знают, что такое месячные? Дома она их сворачивает? Рус бы убил меня за такое… да и самой мне было бы неприятно открыть мусорку и обнаружить там это.

Телефон зарядился всего до семи процентов, но это лучше, чем ничего. Я выскользнула из палаты. Тускло горели лампы. Дежурная медсестра храпела на столе. Аня ждала меня в столовой.

Мы молча вышли и прошли через дверь в платное отделение. Дальше прямо по коридору до широкой лестницы. Спустились на цокольный этаж и остановились. Света здесь не было совсем. Аня включила фонарик на телефоне и осветила окруживший нас мрак. Со стороны мы, наверное, выглядели как героини фильма ужасов, пытающиеся сбежать из психиатрической больницы с привидениями.

Вход в курилку для медперсонала справа, но перед этим нам нужно было раздобыть сигареты. Как отсюда попасть в приемный покой, где осталась моя куртка?

– Давай пойдем налево.

– Ты думаешь, что куртка там? – неуверенно спросила Аня.

– Они не любят лишний раз утруждаться, не стали бы они таскать наши вещи через весь роддом. Так что думаю, что да. Идем.

Мы повернули налево и пошли по темному коридору. Холод здесь был жуткий, интересно, сколько сейчас на улице? Я глянула на телефон: минус пятнадцать. Из-за долгого пребывания в закрытом душном помещении я забыла, как ощущается мороз. Впереди замаячили две двери. Я сглотнула. Если ошибемся, то нас могут обнаружить и… отругают? Даже в моей голове это прозвучало до ужаса нелепо.

Холодно, темно, тихо. Слышны были только наши короткие вдохи и выдохи.

– Не думаю, что мы пришли правильно, – прошептала Аня.

– Почему?

– В приемном покое всегда шумно. Там и акушерки, и роженицы, последние стонут, еще слышно, как заезжают скорые с мигалками. А тут тишина.

– Сейчас ведь ночь, я приехала под утро – тогда тоже тихо было, и мигалки скорая не включала, – я взяла ручку левой двери и хотела было нажать на нее.

– Стой! Давай посмотрим, есть ли под ней свет, – Аня схватила меня за руку.

Она выключила фонарик на телефоне, и мы сразу увидели тонкую желтоватую полоску под этой дверью. Только мы хотели подойти ко второй, как за первой раздались шаги. Аня от страха хотела было бежать, но я схватила ее за руку, и мы нырнули за балку в шаге от нас. Фонарик она не выключила, но плотно прижала к груди. Я закрыла рот ладонью.

Из раскрывшейся двери раздались сдавленные стоны. На пол лег желтый свет, скользнула тень.

– Тезiрек болшы![83]

– Қазір-қазір, куртканы салам[84], – скрипнула вторая дверь.

Затем обе они закрылись.

Я выдохнула и съехала по стенке вниз.

Аня тоже отдышалась, мы словно вынырнули из ледяной проруби. Руки у меня почти онемели. Кончик носа совсем промерз. Я с ужасом подумала о том, что мы обе застудим грудь.

– Пошли, это гардероб, – я шагнула к правой двери и дернула ее на себя. Аня включила фонарик.

Узкая комнатка была до краев завалена одеждой. Некоторые куртки сползли с крючков и усеяли пол. Я шагнула вперед и почувствовала, как нога наступила на искусственный мех.

– Мы не найдем тут наши вещи, – прошептала Аня.

– Найдем, они должны быть поглубже, мы ведь не сегодня поступили, вот эту куртку она только что повесила, – я указала на черный пуховик с огромным капюшоном.

– Как ты это поняла?

– Он холодный, а еще, – я зарылась в него лицом, – пахнет улицей.

Аня улыбнулась в свете фонарика.

– Давай быстрее, вдруг она опять вернется… – Едва я сказала эти слова, как послышался шум.

Я быстро нырнула в кучу курток и накрылась шубкой тедди. Дышать было сложно, владелица шубки жутко потела и ее кислым потом провоняла вся искусственная ткань.

Загорелся свет, потом потух, дверь закрылась. Я резко скинула шубку и сделала глубокий вдох.

– Тебя не заметили?

Аня успела накрыться длинным пальто. Отодвинув его, она вышла из своего укрытия.

– Наша одежда должна быть рядом, мы же в один день поступили, – сказала я, шаря глазами по черным, красным, зеленым и серым курткам.

Наконец я увидела свой пуховик цвета пыльной розы.

– Вот мой! – Я схватила его, надела и запустила руки в карманы. Сигареты и зажигалка на месте.

Куртка ощущалась чужеродной вещью. Казалось, что я срослась с халатом и сорочкой, а пуховик мне больше никогда не понадобится. Он принадлежал к внешнему миру, частью которого я больше не являлась.

Аня нашла свое теплое пальто, и мы вылетели из гардероба. От ощущения безнаказанности за жуткую пакость мне хотелось бежать, смеяться и вопить от радости. Как когда ты катаешься на аттракционе.

Однако радость растворилась в холодном черном коридоре, как сахар в чае. Мы прошли к заветной двери, рядом с ней под лестницей был склад старого медицинского инвентаря: поломанные гинекологические кресла, погнутые штативы для капельниц, порванные матрасы.

Мы прошли мимо пыльного кладбища и уткнулись в темную дверь. Из-за нее валил холод.

Я толкнула ее, ожидая услышать зловещий скрип, но дверь оказалась хорошо смазанной, за ней был небольшой темный, как нутро печки, предбанник. За ним – улица.

Воздух показался мне сладко-горьким. Ужасно холодным, таким, что ноздри почти онемели.

Я прикрыла глаза, вдыхая полной грудью запах смога, промерзшей земли, обледенелого металла.

Мы оказались под маленьким рифленым козырьком. Справа и слева были кирпичные стены, чтобы пройти дальше, пришлось бы подняться по кривым ступеням. Но мы с Аней остались под козырьком.

Я достала пачку сигарет, дала ей одну, достала другую для себя, прикурила и, глядя вперед, глубоко затянулась. Никотин серым облаком обхватил легкие в свинцовые объятия, грудь потяжелела и опала на долгом выдохе. Не помню, когда сигарета дарила мне такое наслаждение.

– Космические ощущения, да? – улыбнулась я.

– Это точно.