Алтынай Султан – Отслойка (страница 25)

Пустота, с которой ты покидаешь роддом без ребенка, никогда не заполнится. Это физическое ощущение отсутствия. В твоих руках нет конверта с рюшами и кричащим комочком внутри.

Когда он есть, все иначе. Он подрастет и будет плакать от колик, от режущихся зубов, он будет будить тебя по семь-восемь раз за ночь. У него будет температура, понос, ветрянка, иногда он будет плакать просто так, чтобы привлечь твое внимание, а ты будешь уставшей, обессиленной, с больной поясницей, жирными волосами и синими кругами под глазами. Но ты будешь кому-то мамой. И это навсегда.

В одном исследовании ученые выяснили, что, после того как рождается ребенок, у женщины активируется какая-то доля мозга, отвечающая за тревогу о ребенке. И больше никогда не отключается.

Айша навсегда мама, хоть и без ребенка.

Мне снилась ажека. Я спала, в моей комнате всю ночь горела лампа. Вдруг на край кровати кто-то сел. Простынь натянулась, а матрас прогнулся. Я протянула руку к невидимому гостю и резко проснулась.

– Встаем-встаем! Кварцевание! Быстро!

Я сильно зажмурила глаза и села. От резкого подъема шов заболел. Дети в палате орали, орали и в коридоре, но каким-то образом мой мозг перестал воспринимать эти звуки. Они стали такими же, как тикающие часы или шум дождя. Фоновыми.

Я встала и вдруг чихнула. В прокладку вылетел склизкий шматок. Выругавшись про себя, я пошла в ванную. Попыталась худо-бедно оттереть кровавые последствия чиха влажными салфетками, сменила прокладку, помыла руки и вышла в коридор.

Роженицы стояли у стен, катали малышей в пластиковых люльках, кто-то кормил. Единственная на весь коридор табуретка была у столика с тонометром, на ней сидела полная женщина в плюшевом халате. Перде и Карина с детьми на руках тоже вышли, их выгнала санитарка. Она открыла окно и включила синюю кварцевальную лампу. Я оперлась на стену и прикрыла глаза.

После кварцевания мы все по очереди замерили давление и записали результат на листок, который там каждый день оставляла дежурная медсестра.

Я проспала до восьмичасового обхода. Издалека был слышен голос акушерки, она несколько раз заходила и пыталась нас разбудить, но я куталась в одеяло с головой и спала дальше, пока дверь с грохотом не открылась и врач с ледяным спокойствием не произнес:

– Доброе утро, обход.

Я приподнялась на локтях, слегка зажмурилась от боли в шве и груди.

Врач осмотрел шов Перде и, недовольно нахмурившись, отправил ее в процедурную.

У Карины все быстро рассасывалось: завтра она уже сможет отправиться домой.

Я встала у койки и спустила трусы вниз. Врач попшикал спиртом, осмотрел шов и кивнул.

– Все хорошо. – Он обернулся к акушерке. – Анализы готовы? Покажите.

Он пробежался глазами по колонке цифр и назначил мне препараты железа: «Гемоглобин никуда не годится».

Как только дверь за ними закрылась, я снова легла в койку и только начала засыпать, как вошла детская медсестра. Младенцы раскричались, их раздели, взвесили. У сына Карины все в порядке, вес набирает, желтухи нет. Их с сыном послали на анализ на билирубин: если все в порядке, то завтра могут выписываться.

У малыша Перде все было не так хорошо. Им назначили лежать под лампой и велели, чтобы ее муж привез лекарство для печени.

Препарат дорогой, в роддомах его не дают, хотя это глупо – у каждого второго новорожденного желтуха. Приходится покупать огромную бутыль за двенадцать тысяч тенге, использовать максимум четверть и выбрасывать остальное.

Почему в роддоме этого лекарства нет? У них каждый день десятки нуждающихся в нем.

После рождения у Беатрис была адская желтуха. Она все время плакала, теряла вес, а я не понимала, что делать.

В течение сорока дней после родов можно обращаться только в роддом, где прошли роды. Я вернулась в «Мерей».

Неонатолог прописал тот самый препарат и фототерапию, но ничего не помогало. Нас хотели положить в стационар, но начальство «Мерея» не разрешило. Тогда я ничего не понимала, мне просто было очень страшно за малышку. С каждым днем она плакала все меньше и тише.

Рус позвонил своей тете, она врач. Вообще-то, челюстно-лицевой хирург. Но когда ты врач, то знаешь всех хороших коллег в городе. Она нашла специалиста и велела привезти ее к нам домой.

Рус поехал за ней почти в одиннадцать ночи. Марина Сергеевна оказалась молодой маленькой кореянкой в цветных линзах и с выбритыми висками. На вид ей было лет тридцать, но зная, что в прошлом она была заведующей неонатологии на Басенова, я понимала – ей точно около сорока. Азиатское наследие: мы очень медленно стареем.

Она посмотрела на ребенка, на меня. Вздохнула.

– Грудью кормите побольше и воды давайте каплями с ложки или из шприца, как удобнее.

– И все?

– И все.

До нее нам назначали такие страшные препараты, что я бы себе их не поставила, не то что десятидневному младенцу. Знакомая моего папы, врач-пульмонолог, говорила, что у нас двусторонняя гнойная пневмония и если мы не ляжем в больницу прямо сегодня, то умрем, причем почему-то обе. Мне кажется, если бы она послушала легкие моего кота, то и ему поставила бы диагноз: бронхит, обструкция, смерть.

Пять дней спустя Беатрис побелела, температура спала, на ножках и ручках появились складочки, попку покрыли бугорки младенческого целлюлита. С тех пор по всем вопросам я ходила на приемы только к Марине Сергеевне.

Меня тогда сильно расстроила ситуация с неонатологом из «Мерея», но я была слишком рада, что дочь пошла на поправку, чтобы долго помнить об этом. Говорят, его потом уволили… Видимо, врач он был так себе. Нам повезло, мы нашли сильного специалиста. Но ведь кому-то могло повезти меньше. И это то, что ты получаешь за роды стоимостью больше тысячи долларов.

Дверь открылась, и медсестра вкатила в палату фотолампу. Перде сказали светить ребенка сутками. Прерываться только на кормления и переодевания.

Я откинулась на спину и прикрыла глаза.

Меня разбудила санитарка.

– Мухтарова? Вот ваша передача, а вы что-то будете передавать? У вас слишком много вещей, ничего не помещается.

Я приподнялась и огляделась. На полу стояли два полупустых шоппера, еще один я спрятала под кровать.

Уложив пустые банки, контейнеры и грязную одежду, я передала эту сумку санитарке и поблагодарила ее.

Написала Русу: «Я передала сумку с вещами, их нужно отвезти домой».

Он ответил, что уже уехал. Я попросила вернуться и почувствовала его раздражение в коротком «ок». Я бы на его месте вообще убила. Не выношу, когда меня тревожат. Хотя сейчас прокатиться на машине по городу для меня было бы удивительным приключением.

Спать хотелось невыносимо, но зашла медсестра, принесла таблетки и попросила их принять.

Я поднялась и решила позавтракать.

В этот раз мама Марина передала мне банку рассольника. Котлетки с макаронами, пельмени и салат из свежих овощей.

Медсестра, внезапно нагрянувшая в столовку, конфисковала салат: «Нельзя, будет пучить и вас, и малыша. Сорок дней вообще нельзя сырые овощи и фрукты». Я отобрала у нее контейнер и пошла к санитаркам. Постучала и заглянула в их каморку. Ощущение, что тут должен был быть санузел, настолько тесное это было помещение. В углу стоял крохотный стол, на табуретках сидели санитарки и пили чай.

– Здравствуйте, мне салат передали, но его нельзя. Вы покушайте. Овощи хорошие, салат вкусный, – я с тоской взглянула на огромные оливки каламата и кубики жирной феты.

– Рақмет саған, шаймен покушаем[85], – улыбнулась санитарка, – сосын[86] контейнер отдам.

Я кивнула и вернулась в столовку. Недолго думая, съела огромную порцию пельменей со сметаной, напилась чая и, блаженно улыбаясь, пошла прогуляться по коридору.

В беременность Урсулой меня мучил невыносимый токсикоз, до двадцатой недели я почти ничего не ела. Меня рвало от сухарей, бульонов, курта и всего, что обычно рекомендуют при токсикозе. Рвало даже от воды. К середине второго триместра я похудела на семь килограммов.

Когда токсикоз наконец отпустил, я стала есть все подряд. Больше всего мне хотелось острых крыльев из KFC и двойных бургеров из McDonald′s. Бывали недели, когда я ела это по три раза. Но вес стоял. К тридцатой неделе я набрала всего один килограмм, электронные весы в ванне показывали пятьдесят два. А еще мне очень хотелось сладкого, хотя обычно я равнодушна к тортикам и конфетам, однако было два случая, когда я для себя одной заказывала целый торт и в один присест съедала половину.

Исходив коридор в оба конца, я решила пройтись в платное отделение. Тихонько шмыгнула за дверь и беззвучно ступила на толстый ковер. Ходить надоело, я села в кресло, поджала ноги и зависла в соцсетях.

Прошло, наверное, около часа, когда из одной палаты вышел мужчина. Я заметила движение боковым зрением и подняла взгляд.

Смешанное внезапно возникшее чувство заполнило живот.

Что здесь делает мужчина? Я запахнула халат и сжалась. За все это время я не видела ни одного «гражданского». Врачи в моих глазах не имели пола. К этому моменту я так привыкла, что кто-то щупает лобок, живот или грудь, что не стеснялась никого. Но, увидев этого мужчину, встревожилась.

Он, наверное, чей-то муж. Просто лежит тут с женой.

Я встала и ушла в свою палату.

Малыш Перде орал под лампой, Беатрис тоже ненавидела под ней лежать. Карина изо всех сил пыталась заснуть, но, судя по тому, как она вертелась и вздыхала, ей пока это не удавалось.