Алтынай Султан – Отслойка (страница 27)

Это не говоря о постоянно шепчущем в уши обществе. Мамы, свекрови, мужья, друзья, бывшие одноклассники повторяют словно мантру: когда замуж? когда ребенок? когда второй? у вас две дочери? нужен сын!

Наверное, людям легче осуждать незамужнюю подругу, которой тридцать пять, чем заняться своей жизнью.

Я согласна с тем, что родить в двадцать физически легче, чем в сорок. С физиологией не поспоришь, однако разве хорошо, когда дети рожают детей?

Карина, родившая сына в восемнадцать, может легче справиться с бессонными ночами, ее организм быстрее восстановится, но станет ли она от этого лучшей матерью?

Я убрала телефон и пошла к Урсуле.

Она не спала. Я открыла крышку, взяла ее на руки и улыбнулась ей. Она слегка повернула голову и скуксилась.

Я приложила ее к груди. Поела она опять минут за десять и тут же уснула.

Я решила подождать, может, проснется и поест еще.

К медсестре, сидевшей за столом, подсела другая. Они шумно зашептались.

– Не деген адамсындар, не сумдык мынау?[87]

– Түсінбедім, оларда қосымша келіні барма не?

– Адамдарды не ұяты, не ары, не миы жоқ, Құдай өзі кешіре гөр. Не деген қайғы.

– Айтпаңыз[88].

Я покосилась в их сторону. О чем они говорят? Если спрошу, не ответят, вдобавок мне на руку, что они пока не знают, что я понимаю казахский.

Урсула вздрогнула и зачавкала, я сунула ей грудь, но она не присосалась. Я положила ее в кувез и вернулась наверх.

Я подошла к посту и, как бы ожидая санитарку, встала рядом.

– Три дня лежала, так и не зашили.

– Ты что, ходила смотрела?!

– Нет, конечно, Айганым рассказала. Она там была ночью, когда передавала Сабине, я слышала, как она ей рассказала.

– Кошмар… не болады теперь?[89]

– Вы что-то хотели? – спросила медсестра, заметив меня.

– Я жду передачу от мужа.

– В палате ждите.

Я вернулась в палату.

Интересно, о чем они все говорят? Об Айше? Но тогда причем тут запасная невестка? Неужели это о той женщине, поступившей пару дней назад? Кажется, говорили что-то о сепсисе. Врачи в курилке говорили о поражении брюшины. Она умерла?

Ужин уже закончился, санитарка как раз должна была прибраться и пойти пить чай.

Я зашла на кухню за своими конфетами и пошла к санитаркам в каморку.

– Добрый вечер, извините, у меня тут конфеты. Мне нельзя, а вы, может, с чаем съедите?

На скособоченной тумбе с оторванной дверцей стоял мой букет. Огромный, благоухающий, в дорогой бумаге, в этой комнатушке с облупившимися стенами он выглядел как снег на песчаном бархане.

– Ау, жаным?[90] – спросила санитарка.

– Конфеты, говорю, вам принесла, с чаем вкусно будет, – я протянула пакет.

– Ой, рақмет тебе[91], – санитарка просияла.

– А я вот… – как бы подступиться к волнующему вопросу, – вроде бы поступала женщина, Муминова? Или Маминова? У нее какие-то осложнения? – Ложь полилась легко, естественно. – У меня муж в аптеке работает, может, нужны какие-то лекарства? Могу попросить, он завтра привезет.

– Ты о ком говоришь? – нахмурилась санитарка.

– Анау бар ғой, бүгін қайтыс болған[92], – пробубнила другая санитарка.

– Умерла? – прошептала я.

Санитарки переглянулись и отвели взгляды.

– А что с ней случилось? Это не заразно? Я просто очень боюсь заболеть.

– Жоқ, не заразно, – медленно покачала головой санитарка. – У нее был сепсис из-за воспаления матки.

– Почему? Как это случилось? – Я поглубже запахнула халат.

– Осложнения после родов, она тут неделю почти лежала. Ее ене устроила скандал, мол, что она тут лежит, а там дом, хозяйство, скотина, дети старшие. Приехали за ней всей семьей. Врачи ее выписывать не хотели, говорили, что есть риски, еще пару дней ей полежать, но ене скандал устроила, и женщина уехала домой. Они живут далеко, километров сто или что-то такое. Кесерева болыпты[93]. Шов воспалился, она там сразу пошла коров доить, беш родственникам варить, и терпела, а когда ее привезли, уже была в коме. Врачи ее разрезали и так и не зашили, так и умерла.

Санитарка говорила тихо, без перерывов. Она смотрела на цветы. Упругие, собравшиеся бутоны – сто одно ухо, готовое унести эту тайну в могилу.

– Она что, умерла из-за… енешки? – спросила я, поднося руку к губам.

– Угу, у тебя, я слышала, ене орыс, балует тебя, не ругает, тамақ істейді[94]. Не у всех так. Меня ене била раньше, пока совсем не постарела.

Я нахмурилась.

– Как она вообще попала в этот роддом, если живет в ста километрах от Алматы?

– А ты что, в Алмате живешь? – удивленно спросила санитарка.

– Да, я же отношусь к первому роддому, поэтому меня сюда и привезли. А как все другие сюда попадают?

Она усмехнулась и посмотрела на меня как на неразумного теленка.

– Взятку дают и приезжают.

– Врачу?

– Нет же, ту-у-уф! Ты как живешь? Совсем, что ли, ничего не знаешь? – Она уперла руку в бок. – В городе находишь родственников, друзей, кого-нибудь, платишь ему за прописку, получаешь визу в поликлинике, и все.

– Визу? – Я их получала разве что в Евросоюз или США.

– Ну а ты как приехала-то?

– Экстренно на скорой привезли.

Санитарка удивленно посмотрела на меня и вдруг резко поднялась.

– Все, иди давай. Нечего тут торчать, ребенка покорми лучше.

Я вернулась в палату и села на койку. Перде кормила. Карины с сыном не было.

Что это за мир, в котором люди платят, чтобы рожать в ста километрах от дома, а потом умирают из-за того, что дома некому убраться? Рот наполнила горечь, я посмотрела на Перде, вспомнила Карину и Айшу. Как я могла почти всю жизнь прожить здесь и ничего не знать об этом? В первые роды все было так просто. Платно встала на учет в больницу, которая мне понравилась. Там ко мне относились с заботой и вниманием. Роды прошли сносно, медсестры и врачи день и ночь заходили в палату, беспокоились, если ребенок не спал, переживали, что я не сплю. А тут такое. Боль и смерть. Это для поддержания какого-то извращенного баланса?

Я почесала за ухом, под грудью тоже жутко зудело. Пальцы от прикосновения к собственному телу стали жирные, липкие. Невозможность помыться раздражала.

Из-за постоянных прикосновений чужих рук мне и так хотелось «снять» это тело, отделиться от него. Кислый запах пота, сальные волосы, в которых мне мерещились полчища вшей. Перед сном я минут по пятнадцать чесала кожу головы и собирала волосы в тугую шишку на самой макушке, чтобы не чувствовать их запаха. Я буквально ненавидела каждый миллиметр этого тела.

– Вернусь домой, из душа часа два точно не выйду, – пробурчала я.

– Қайдағы душ?! Болмайды![95] – вскинулась Перде.

– Почему это?

Внутри вскипела такая злость, будто Перде сейчас не пускает меня в душ.