Алтынай Султан – Отслойка (страница 29)

– Сейчас позвоню им, а ты иди корми.

Я зашла к Уле, помыла руки до локтей, надела белый халат и подошла к ее кувезу.

Она спала. Ручки и ножки вздрагивали. Жарко пришло молоко, намочив сорочку. Я сняла крышку кувеза и взяла ее на руки. Она почти сразу проснулась, прищурилась и вытянула губки трубочкой. Я улыбнулась, достала грудь и дала ей. Она сначала просто прижалась личиком, потерлась об меня и только потом вцепилась в сосок. Ела она жадно, быстро, но уже через пару минут прикрыла глаза и стала засыпать.

– Не спи, Ула, надо поесть, – я потеребила впалые щеки пальцем.

Она сонно открыла глаза до середины и чмокнула еще один раз, после чего заснула.

Я посидела с ней еще немного. Спрятала грудь и, поплотнее укутав Улу в пеленку, стала ходить по палате.

– Нас дома ждут. У тебя есть старшая сестра, ее зовут Беатрис, но мы все зовем ее Чича или Чичун, Чичушка. Это потому, что вначале мы хотели назвать ее Беатриче, на итальянский манер, но потом решили, что лучше Беатрис. Но Чича так и осталось, – я медленно ходила от одного пустого кувеза к другому. – Интересно, как мы будем звать тебя? Еще у тебя есть папа, баба Марина – это мама папы, ажека – это моя мама. И Хекс, это наш лысый кот. Он будет спать с тобой, ты же тепленькая, а ему все время холодно, так что будете друг друга греть, – я улыбнулась воспоминанию, как Хекс спал с Чичей, мурлыкал рядом с ней и кутался в одеялки и пледики.

Малышка уперлась лицом мне в грудь и расслабилась.

Я положила ее в кувез, закрыла крышку и вернулась к себе на этаж.

На посту шептались две медсестры.

– Сол, из-за енешки умерла.

– Масқара-а-а…[97]

– Здравствуйте, мне заведующая неонатологии сказала перевестись в другую палату, чтобы дочку ко мне могли поднять.

– А, да, звонила она уже. Сейчас нет свободной палаты, только завтра после двенадцати будет, если выпишется. Завтра мы вам скажем.

– Спасибо, – я вздохнула. С одной стороны, очень хотелось поскорее забрать Урсулу к себе, а с другой – у меня появилась еще одна, возможно последняя, спокойная ночь перед годовым марафоном бессонницы.

Я вернулась в палату и сразу легла, шов болел, хотелось спать и пить. Я выпила почти три стакана воды, сходила в туалет. Сидя на унитазе, тяжело вздохнула, прокладку опять менять придется…

Легла на кровать, укрылась одеялом и, надев маску для сна, которую мама Марина положила в последнюю передачу, заснула.

Глава 5

Среда

Несколько раз за ночь я просыпалась: от плача детей, от шума в коридоре, – но тут же засыпала снова. И когда в шесть утра санитарка открыла дверь, включила свет и сказала: «Кварцевание, вставайте!» – я открыла глаза под маской. Слегка ее приподняла, прищурилась. Шрам почти не болел, но грудь была горячей и тяжелой. Я встала и прихватила с собой в коридор бутылочку для молока.

В коридоре никого не было, только санитарка шныряла от палаты к палате, пытаясь разбудить рожениц.

Я села на табуретку у столика с тонометром, включила молокоотсос в розетку и стала сцеживать правую грудь. Молоко тонкими струйками потекло через раструб в бутылочку. От жужжания молокоотсоса захотелось спать, хотя я вроде была полна сил. Ж-ж-ж-ж-ж-ж… Грудь медленно пустела, стало легче. Я вытерла ее краем халата и приложила раструб ко второй.

Сонные женщины медленно выкатывали люльки в коридор. Плач становился все громче. У процедурной выстроилась очередь.

Рядом со мной к стене прислонилась измученная девушка с отекшим лицом и влажными волосами. Ребенка она кое-как держала на руках.

– Садитесь, – я встала и, не прерывая сцеживания, показала ей на табуретку.

– Спасибо, но я не могу сидеть – разрывы… только родила. Зачем нас так рано подняли?

– Кварцевание, – спокойно ответила я.

– А зачем так рано? Разве нельзя дать нам хоть чуть-чуть поспать?

– Наверное, нет.

Как быстро я привыкла к местному расписанию, ранние подъемы и нелогичные решения теперь казались мне нормальными. Точно так же нормальными становятся, наверное, побои и уят.

Меньше думаешь – проще жить. Наверное, это негласный девиз большинства людей в мире. А если много думать в роддоме, становится совсем грустно. Тут, наверное, как в колонии, легче просто следовать каждодневной рутине.

Встаешь на кварцевание, меряешь давление, принимаешь лекарства. Спишь, проходишь осмотр, идешь в процедурную, завтракаешь, спишь, ешь, спишь. Конечно, все это разбавлено кормлением и укачиванием ребенка, сменой подгузников, мытьем бутылочки, сцеживанием, попытками опорожнить кишечник и мочевой пузырь и болью, постоянной болью. А еще радостью. Это не мгновенная радость оттого, что ты родила, что ты теперь мама, в первый или в пятый раз. Скорее, странное ощущение счастья, от которого иногда улыбаешься как идиотка, глядя в стену. В моем случае это было еще и огромное чувство благодарности. Потому что, несмотря на не самое удачное начало, финал моей истории скорее хороший. Мне сказочно повезло, что Олеся Романовна позвонила этому хирургу, что он был тут, что наорал на всех и сразу поднял в операционную, повезло, что Рашида Халифовна оказалась в роддоме. Везение, наверное, мое свойство, мне часто везло в мелких лотереях, везло с парковочным местом или с местом в самолете. Просто повезло и теперь.

Это я понимала сейчас, после истории Айши, которая уйдет из роддома одна. Ребенок, которого она носила девять месяцев в животе, не лежит теперь на ее руках; он не разбудит ее ночью, у него не будет колик, не прорежутся зубы, он не упадет на спину в неуклюжей попытке сесть на попу. Скорее всего, она родит другого ребенка, и он сделает все это, и ему она подарит всю любовь, что у нее есть. Но этому умершему малышу только включили лампу в морге, чтобы он не потерялся. А Карина вернется в дом, где ее будут ненавидеть и унижать, и всем очень повезет, если она это не выместит на своем сыне. Перде, скорее всего, вернется в этот же или другой роддом раньше, чем через два года, – с еще большими рисками.

Я много слышала историй детства, и почти все они грустные.

Но мое было удивительно счастливым. Меня все любили и баловали. Конечно, как у любой приличной семьи, у нас тоже есть небольшой склад скелетов в шкафу, но они безобидные. Не такие уж мрачные и страшные. Мой папа обожал меня, верил в каждый мой шаг и знал, что все они ведут только в одном направлении: к успеху.

Папа был спортсменом, а в девяностые стал бизнесменом. Он всегда много и упорно трудился. У него были цели, принципы, достижения.

А мама – женщина, спутник которой обречен на успех. Так уж она устроена. Она человек-дом, человек-уют. Это ее самое сильное качество.

Я росла в строгом воспитании отца: «Нужно учиться, нужно читать книги, нужно знать цену деньгам».

В выходные он подводил меня к окну. Снимал очки, без них его глаза почему-то странно косили, брал мои пальцы, подносил их к самому стеклу и стриг ногти своими ножницами. Изящный тонкий инструмент из блестящего металла. Всегда очень коротко, после этого подушечки пальцев несколько дней болели, были слегка припухшими и красными. Почему я вспомнила об этом сейчас?

А еще у меня есть брат. Строгий, как папа, но в нем всегда было нечто шальное. Хитрая ухмылка. Он говорил, что я похожа на розовую пантеру, и я была готова описаться от счастья, потому что мне казалось, что круче розовой пантеры в мире никого нет.

Почему получилось так, что моим родителям удалось уберечь меня от нелюбви, а у других этого не получилось?

Я поднялась, взяла косметичку и пошла в туалет. Лохий стало меньше, и они стали более жидкими. Густые кровавые шматки, видимо, почти все вышли. Я умылась, почистила зубы и нанесла увлажняющий крем. Затем сняла халат, повесила его на дверную ручку и обтерла мокрыми руками подмышки, грудь и шею. Не душ, но все равно стало легче, приятнее.

В палате было темно и тихо. Я вышла в коридор, нужно было поесть. Опустошив контейнер с макаронами по-флотски и выпив кружку бульона, я вышла в коридор. До обхода врача у меня есть еще почти час. Успею смотаться в курилку.

Я выскользнула на лестницу и спустилась на цокольный этаж, когда услышала тихие голоса.

Притаившись за балкой, прислушалась. Кто-то плакал, тихо-тихо. Мужчина. А второй, женский, голос быстро что-то шептал.

– Даулет, послушай, ты ничего не мог сделать, никто не знал, ты сделал, как тебе сказали.

– Ты не понимаешь, если бы я только настоял на своем, если бы у нас было больше аппаратов для КТГ, – мужчина расплакался, – я ведь говорил с ней, сорок три года, третье ЭКО, от нее муж из-за этого ушел, она так хотела этих детей… Как так получилось?! – голос захлебнулся в рыданиях.

– Никто не знал и не мог знать. При поступлении все было в порядке. Давление, конечно, высоковато, но в остальном все было хорошо.

Я прижалась к стене и на цыпочках вернулась на свой этаж.

– Не болды саған?[98] – спросила Перде.

– Да так… шов болит, – мне не хотелось ни с кем говорить.

– Да, менде де болит[99].

Малыш Перде стал спокойнее: она сдалась и стала докармливать его смесью. Под лампой он лежал тихо, потому что наедался и просто спал. Карина все время молчала, сегодня ее должны выписать и она вернется в дом, где выросла, где женщина, родившая ее в боли и крови, теперь называет шлюхой. Карина постоянно брала сына на руки и смотрела на него, изредка нюхала и нежно целовала. Материнская любовь не автоматически встроенная эмоция, она может так никогда и не проснуться. Но Карина точно любила этого малыша.