Алтынай Султан – Отслойка (страница 24)
Какое-то время мы молча курили. Вдруг я услышала тихие голоса.
– Почему ушла?
– Там невозможно работать… тройные смены, поток бесконечный, да и едут ведь все, кто не прибит…
Я потянулась головой к голосам.
– А ты сколько тут работаешь?
– Да лет пятнадцать уже, у нас тоже, знаешь, не санаторий тут. Разные ситуации бывают.
– Да где их нет… ну хоть инфицированных и наркоманок нет. Ту женщину, которая утром прибыла, удалось стабилизировать?
– Она очень тяжелая, не думаю, что есть шансы.
– Поражена только матка?
– Нет, почти все.
– Сколько она прождала дома?! Боль ведь невыносимая…
– Выписалась десять дней назад, ее не хотели выписывать: у нее при выписке температура была небольшая, около тридцати семи. Но, как я поняла, ее свекровь настояла на выписке. Они с аула за Талгаром, километров сто, наверное…
– Свекрови надоело двор мести?
– Скорее всего. По их мнению, мы же тут все только спим и чаи гоняем.
– О чем они говорят? – шепнула я Ане.
– Мне кажется, что новый врач перевелась сюда из роддома в Каскелене, – ответила она мне.
– Откуда ты знаешь?
– Она говорила об инфицированных и наркоманках, их только там принимают.
– Ого… я не знала. Даже не знала, что там роддом есть.
– Это же самое страшное место на свете, тебя разве не пугали всю беременность: «Не сдашь анализы – отправим в Каскелен, не пройдешь УЗИ – пойдешь в Каскелен»?
– Нет… я стояла на учете в «Мерее». Там вообще никого не пугают.
– В «Мерее»?! А тут ты как оказалась? – Она выкинула бычок и поглубже закуталась в пальто.
– У меня была беременность с осложнениями, они же там таких не берут. Врачи сильные, но частная клиника, не хотят лишних проблем. Я должна была рожать на Басенова, а скорая привезла сюда. В платное отделение можно попасть, если только заранее договоришься, а я-то экстренно приехала, вот и попала, – я выдохнула и достала вторую сигарету. – Еще будешь? А тебя, что, пугали Каскеленом?
Аня слегка качнулась и прикрыла глаза.
– Нет, я там рожала в первый раз… – Она взяла сигарету и закурила совсем не так, как первую, эту она уверенно зажала меж пальцев, прикурила и, не вынимая, затянулась.
Я нахмурилась.
– Ты же говорила, что это первый ребенок? – Я тут же прикусила язык. – Прости, можешь не говорить…
– Да нет… может, здесь и сейчас об этом и нужно говорить. – Она долго курила молча. – Мне было пятнадцать, моя мать была алкоголичка, сейчас уже завязала, лет десять ни капли в рот не берет. Отца своего не знаю.
Девчонкой была совсем, ни мозгов, ни стыда, только гуляла, мальчики, первые дискотеки… и забеременела. Я тогда наркотиками баловалась, мать меня била, денег не было, ну знаешь, все как в плохом российском кино. Короче, забеременела я. Месяцев пять даже не знала, уже когда живот вылез, поняла, что не так что-то. Матери плевать было, она меня только сильнее колотить стала. Как-то вечером меня так от боли скрутило, думала, умру. Это были схватки, но я тогда откуда знать могла. Друзья мои, с кем ширялись, увидели, что совсем я плохая, вызвали скорую. Привезли в Каскелен, уже воды отошли, схватки невыносимые, а я ж глупая была, закинула дозу, чтобы не болело, и чуть там не померла.
Что на родах было, я не знаю – под наркотой была, да и вырубили меня полностью, когда кесарили. Мне это все соседка Айгуля рассказала, она там акушеркой работала, помогала принимать роды. Храни ее Господь, такой светлый человек. Привезли меня, а срок совсем маленький, только седьмой месяц начался. Вытащили мою девочку, а она крохотная, как котенок, и орет на всю деревню. – Аня вытерла слезы, взяла еще сигарету и прижала ладонь к губам. – Прости, Господи, – осенив себя крестом, вздохнула и продолжила: – И тогда врач… – она всхлипнула, – дочку мою, малышку, положила в лоток, ну, куда скальпели кидают, и убрала на окно. Знаешь, в операционных такие форточки в стене – туда врачи убирают мусор, пеленки, тряпки кровавые… и туда мою малышку. Она орет, Айгуля говорила, до сих пор слышит ее голос. И она кидается к врачу, хватает ее за руку, говорит: «Вы куда ребенка?! Она же живая, нужно ее в кувез, пускай везут в третий перинатальный, там выходят, живая ведь, вроде здоровая». А врач руку отдернула, зыркнула на нее и сказала: «Ты посмотри, матери пятнадцать, наркоманка, приехала вся обколотая, на черта ей твой ребенок?! Сдаст его в детдом, а там, сама знаешь, какие условия, пусть лучше не живет». И пока меня зашивали, малышка все орала… сильная была, так жить хотела, – Аня зарыдала в голос, вся сжалась, осела на корточки и затряслась.
Я стояла рядом и хотела хоть как-то ее подбодрить, погладить по голове, обнять… Меня трясло, тошнило, я не хотела верить в то, что эта история правда случилась, что это не фильм ужасов.
Послышались глухие шаги по мерзлой земле.
– Бежим, – шепнула я, бросила недокуренную сигарету и нырнула в темный предбанник.
Я не успела достать телефон и на ощупь двинулась вдоль стены. Глаза привыкли к темноте, и я различила неясные тени. Протянула руку и коснулась чего-то холодного и металлического, проведя рукой, поняла, что это гинекологическое кресло. Черт, я угодила на «кладбище», так про себя я назвала жуткий склад перекошенных коек, каталок и прочего медицинского хлама. Дверь позади меня раскрылась, на пол лег неровный прямоугольник желтоватого света. Я вжалась в узкую щель между коек, сложенных одна на другую. Ани нигде не было видно, может, успела нырнуть за ту балку в конце коридора?
– Говорю, тебе показалось, я ничего не слышала. Идем, там вроде кто-то поступил, – послышался голос врачихи.
Шаги стихли, скрипнула дверь приемного покоя. Я двинулась вперед и увидела узкую полоску света на полу. Звучит глупо, но я пошла на свет как мотылек. Передо мной была приоткрытая дверь. За ней было тихо. Я заглянула в щель, из нее веяло холодом. Я задержала дыхание и просунула голову в маленькую комнатку. Больше всего она напоминала холодильную комнату в ресторане, где обычно хранятся овощи, грибы и другие скоропортящиеся продукты.
Два яруса полок из нержавейки напоминали купе вагона. В углу стояла пыльная настольная лампа, ее голова-торшер была склонена вниз, будто лампа грустила или уснула. Розетка была далеко, и на полу валялся удлинитель. Краской на нем было написано «морг».
Я перечитала это слово несколько раз, прежде чем поняла, что это не сокращение. Медленно я подняла глаза и еще раз огляделась. В правом углу лежал маленький сверток. Я сразу поняла, что или, вернее, кто это. Но все равно сделала пару шагов вперед. Я хотела быть уверенной, что не увижу здесь Урсулу.
Сына Айши туго запеленали в белую пеленку. Крошечное безбровое лицо было нормальным, казалось, он просто спит.
Я думала, что заплачу, но вместо этого мои губы растянулись в идиотской улыбке или гримасе. Помню, как Айша бесновалась, кричала. Ей даже не дали взглянуть на него. А я смотрела на нос-кнопочку, прикрытые синеватые веки с ручейками сосудов. Я хотела убедиться, что это не моя дочь… «Ты правильно радуешься», – сказала медсестра из реанимации. И я в самом деле радовалась. Как и любая другая мать радовалась бы на моем месте, обнаружив, что это не ее ребенок. Что это кто-то другой, неизвестный мне.
Чувство стыда подкатило к самому горлу, и я тихо кашлянула. Нужно что-то сказать. Нужно ему или мне? Я обернулась и вдруг поняла, зачем здесь лампа.
Старая казахская традиция – на протяжении сорока дней после смерти семья не гасит в доме умершего лампу. Так душа, которая перейдет в иной мир только через сорок дней, не потеряется. Всегда найдет дорогу домой.
Эта лампа горела здесь, чтобы душа мальчика нашла это место.
Я поджала губы. Этого ведь тоже нет в протоколе, но они принесли сюда лампу и удлинитель. Значит, не все человеческое им чуждо. Об этом Айша никогда не узнает, но, даже если врачи не смогли спасти ее сына, они все же позаботились о его душе.
Каково врачу, когда такое случается? Когда умерла моя ажека, я часто думала, что этого бы не произошло, если бы я с ней больше говорила, если бы гуляла с ней во дворе, но мне было двенадцать, меня интересовали рок-группы, мальчики и прочая чепуха. Я с ней не гуляла и мало говорила. Конечно, моей вины в ее смерти нет. Я бы ничего не смогла сделать, даже если бы захотела. Но врач ведь может – это его работа – спасать жизни. А он не смог. И теперь до конца будет жить с грузом вины. Я знаю, что они не забудут, и не из-за взбучки от Министерства здравоохранения, а потому что они люди. Человек не может просто забыть такое. Пережить потерю ребенка для матери невозможно. Это горе, которое никогда не получится забыть, отпустить. А у врачей? Разве мы расстраиваемся меньше, если у нас умирает вторая или третья тетя или бабушка? К смерти нельзя привыкнуть. Интересно, как живет та врач, что принимала роды у Ани? Как она спит?
– Твоя мама… – я смахнула горячие слезы, – очень тебя любит. Она была бы лучшей мамой на свете. А ты был бы лучшим сыном для нее. Она не смогла прийти к тебе, но ты знаешь, где она, для тебя оставили эту лампу. У нас тут невесело, но, если бы ты мог… – голос задрожал, – присниться и сказать ей, что тебе там не так плохо… – я не окончила фразы.
Вышла и побрела обратно в палату.
На свете нет слов, которые могут утешить маму, потерявшую ребенка. Я слышала от взрослых женщин: «Молодая, родишь еще». Они не говорили это мне, но так говорят потерявшим ребенка. Для всех окружающих это плод. Но когда ты девять месяцев носишь его в своем теле, для тебя он все, кроме плода. Он именно