Алтынай Султан – Отслойка (страница 22)

Карина была ребенком, не физически, а ментально. Ей всю жизнь говорили, как одеваться, с кем дружить, на кого учиться в университете. И когда в ее жизни появился парень, которому не нравится секс в презервативе, она приняла его слова с той же покорностью, с которой доедала суп и возвращалась домой к девяти вечера. Ребенок был ее проблемой, но она ждала указаний. Взрослая беременная женщина ждала, что скажут ей родители: сохранить ему жизнь или вычистить его и забыть. Она по-прежнему может забыть его, только для этого придется отдать его в аул.

Человек, который проживет чужую жизнь с неродной матерью в чужой семье… У меня есть такой дядя со стороны мамы, его по старой традиции как старшего сына отдали свекрам в аул. Но когда это случилось, ему было восемь: он помнил свою настоящую маму, братьев и сестер. И он так и не простил ажеку. Я ее не знала, но слышала, что жизнь у них была трудная. Семеро детей и рано скончавшийся от рака муж. У нее вряд ли было время думать о нем и его обидах. Целыми днями она работала, работали и старшие сыновья, но денег хватало только на хлеб да макароны.

Мне подумалось, что те «старые» родители были подобны Богу из Ветхого Завета. Они карают и указывают на грехи. Они вроде бы есть в твоей жизни, а связи между вами нет.

Карина не была виновата в беременности, ребенок тоже не виноват, что родился. Ее парень виноват, его родители виноваты, потому что не объяснили сыну, что на самом деле важно. Что важно не понтоваться перед «братанами», а нести ответственность за свои действия.

В палату вошла сухая старушка в очках.

– Я молочная медсестра, как кормите?

– Здравствуйте, у меня лактостаз, – я выкинула руку в воздух, будто отвечала в классе.

– Разминать надо, сцеживаешься? Как ребенка прикладываешь? – Она огляделась. – Где ребенок?

– В реанимации, она недоношенная и не может вытягивать все молоко.

Старушка села рядом со мной и узловатыми пальцами помяла мою грудь.

– Комок на комке, вот так сцеживай, – она показала мне, как нужно брать сосок, и, вытянув его, второй рукой аккуратно выдавила молоко, оно брызнуло во все стороны. – Ого, как много, есть пеленка?

Я достала ее из шоппера и вернулась на койку, она сцедила одну грудь, стало легко, озноб спал.

Странно, что мне совсем не было неприятно или даже непривычно, что совершенно незнакомая женщина, старуха, трогает и мнет мою грудь, вытягивает сосок и при этом внимательно на него смотрит. Ощущение, будто это не моя грудь, не мое тело, не я, это не со мной.

– Вот теперь давай вторую сама, – она поднялась и шагнула к Перде.

Перде молчала почти весь день, оказалось, что у нее температура почти сорок, а груди как камни, молоко не прибыло, но каким-то образом она их застудила. Старушка долго ворчала, но разбила ей комки и сцедила несколько капель.

– Молоко так и не пришло… какой день?

– Третий.

– Скажи, пусть привезут смесь, ребенок совсем слабый. Вон желтый какой, ему нужно кушать.

Перде насупилась.

У Карины были втянутые соски, и ей сказали приобрести накладки для кормления. Почему такой естественный для всех млекопитающих самок процесс так мучительно дается людям? Никогда не слышала, чтобы тигрица не смогла кормить из-за размера сосков или чтобы у зебры случился лактостаз и она умерла от мастита.

Когда старушка уже выходила, я взяла ее номер якобы на непредвиденный случай. На самом деле я решила прикормить ее. Точно решить вопрос с потенциальным лактостазом.

Я быстро зашла в приложение банка и, введя номер ее телефона, перевела десять тысяч тенге, чуть больше, чем стоило, но буквально через пять минут она вернулась и решила «все равно сцедить мою вторую грудь, ведь обход окончен, а делать ей нечего». Сцедив меня, она немного помассировала мне шею и, ласково убрав сальную сосульку волос за ухо, вышла.

– Не болды оған?[82]

– Закинула ей на карман, – я подмигнула Перде.

Она нахмурилась и цокнула.

Я тоже не любила взятки, однако про себя отметила, что система ведет два ноль…

Кипяток в термосе закончился, и я неспешно пошла по коридору в столовку, когда на меня налетела Айша и сбила с ног. Я опрокинулась на спину и ударилась головой о стену. Термос отскочил, сопровождаемый металлическим звоном, он покатился по полу.

Сложно описать Айшу в это мгновение… она царапала свое лицо ногтями, кидалась боком на стену, падала на колени и кричала.

Я знала, что ее сын умер. У него было «ничего хорошего». Узнала я об этом случайно, но матери об этом сказали только сейчас. Почему? Они боялись суда, так как это была врачебная ошибка?

Проблема была в том, что для врачей и для Айши случились две совершенно разных вещи.

У Айши умер не плод. А знакомый только ей человек. Потому что ребенок – это физическое ощущение будущего в своем теле. Как только этот персонаж селится в утробе, он сразу же обрастает историями, переживаниями, надеждами и даже разочарованиями.

Мы представляем, мальчик это или девочка, каким будет этот человек… Сильный, тучный, эмоциональный, слишком доверчивый? Мы видим его первые шаги, утренники в садике, свадьбу. Любая мать начинает говорить с ребенком в утробе, это ведь даже более нормально, чем мысленно говорить с собой. И когда в день вашей с ним встречи он не приходит по самой весомой на свете причине – потому что умирает, он никогда не станет для вас «плодом». Ребенок сеет тысячи надежд и фантазий в душе матери, как ветер, приносящий семена сорняков в степи. И ни одна сила на свете не способна разом их все выкорчевать. Даже смерть.

Почему женщинам так тяжело даются роды? Почему умирают младенцы, ведь человечество столького достигло? Мы отправляем ракеты в космос, ныряем в Марианскую впадину, а спасти человека весом в три килограмма не можем… Может, с нашим биологическим видом что-то совсем не так? Если бы каждой третьей кошке нужно было кесарево сечение из-за узкого таза или неправильного расположения плода, то они бы вымерли года за три-четыре.

Я медленно села, прижалась к стенке и, опираясь на нее, поднялась на ноги. Шов болел невыносимо. Айша так резко толкнула меня, что я не успела защититься. Мне все еще был нужен кипяток, чтобы заварить чай… но от мысли, что сейчас я вернусь в нашу палату, закрою дверь от ее горя и сделаю вид, что все в порядке, становилось очень плохо.

– Айша, успокойтесь! – Врачи пытались поймать метавшуюся осиротевшую роженицу.

– Я его даже не видела! Покажите моего сына!

– Не положено на него смотреть! Протокол… – медсестра не договорила, Айша ударила ее с такой силой, что та отлетела назад.

Не так давно я прочитала книгу Анны Старобинец «Посмотри на него». У писательницы во время беременности выявили пороки развития плода, не совместимые с жизнью. Даже если бы этот ребенок родился, то у него было бы всего несколько секунд жизни. Анна решила делать прерывание беременности в Германии, там все гуманнее, ей не говорят, что это пока не ребенок, а только плод, что она еще молодая и потом родит. Ей говорят о том, как важно посмотреть на ее мальчика, на ее сына. Она долго не соглашается, потому что боится, но все, начиная от медсестер и заканчивая анестезиологом, убеждают ее в обратном, в том, что взглянуть на ребенка необходимо. Почему-то они называют его ребенком, почему-то они понимают, что для женщины это не плод и не абстрактная масса с каким-то весом и ростом, это человек, ее человек.

Я все же пробралась к столовой. Вжавшись в стену, бочком, как краб, я скользнула в открытую дверь.

В столовой сидела Аня, на ней был теплый халат, на голову она повязала светлый платок.

– Здравствуйте, как ваши дела? – спросила я.

Она присмотрелась ко мне и, узнав, кивнула.

– Все хорошо, как вы?

– Тоже неплохо, моей малышке уже лучше… – Я поняла, что Аня не помнит мою историю. – Я родила недоношенную дочку, она сейчас в реанимации, я уже кормлю ее грудью, – конечно, не победа в летней Олимпиаде, но все же грудь наполнила теплая, светлая гордость, что хоть в чем-то я преуспеваю.

– Ах да… извините, я совсем забыла.

– Да ничего, тут столько людей. Всего не упомнишь, – я набрала кипятка и решила перекусить.

Доела борщ, самсу и пирог. На ужин ничего не осталось.

– А я вот кормлю еле-еле. Так больно, просто ужас, он еще не спит совсем, все время орет.

– Да, оказывается, родить не так уж и сложно, самая жопа наступает после, – я усмехнулась.

– Не говорите, кошмар, да и только. Я ведь думала, что раз я взрослая, то мне будет легче, какой там… смотрю на молоденьких, спали не спали, им все равно. А если я пару ночей не сплю, так хоть живой в гроб клади. – Она выглянула в коридор. – А что там случилось?

– У одной девушки умер сын… он лежал в реанимации с моей дочкой, уже неделю, но его так и не смогли спасти.

Аня поднесла ладонь ко рту.

– Господи, упаси… а что с ним было?

– Видимо, ничего хорошего.

Она тяжело вздохнула и привалилась к стене.

– Не поверите, Алтынай, вас ведь так зовут?

– Нет, Саида.

– Простите, ради бога, Саида. Так вот… не поверите, но сейчас я больше всего хочу курить.

Я вскинула брови и улыбнулась.

– Я тоже.

– А вы… у вас нет сигарет?

– Есть в моей куртке, в которой я поступила, не знаю, где она, но там точно была пачка «Парламента». Вы курите такие?

– Я сейчас даже чай готова курить. Только вот где…

– Тут есть курилка. Я иду туда сегодня ночью, если хотите, идемте вместе.