Алтынай Султан – Отслойка (страница 21)

– Но… у меня же там все отекшее и болит, и ЭТО, – она почти расплакалась, – туда не влезет.

– А ребенок как вышел, по-твоему? Тезiрек бол[79], – вздохнула медсестра и сунула Карине в руку дайкон. – Я сейчас вернусь, если сама не вставишь, пойдем в процедурную.

Мне было жутко интересно разглядеть эту штуку, и, подавшись вперед, я протянула руку.

– Дай-ка.

Карина передала мне его, в ее глазах был ужас.

Дайкон оказался презервативом, в который набрали воду и заморозили. Размер у него и правда был внушительный… пальцы сразу онемели, я показала его Перде.

– Видишь, кесарево не так уж плохо.

– Как я это туда вставлю?! Они с ума сошли, – проскулила Карина.

– Удачи, – я вернула ей ледяной фаллоимитатор и поежилась, вытирая мокрую руку о простыню, – я, конечно, фанат всяких секс-игрушек, но ледяной вибратор в их список не входит. – Я улыбнулась.

Шутку явно никто не понял.

Карина взяла его и ушла в ванную. Там она долго кряхтела, выла и вышла с убитым выражением лица и с ледяным членом в руке. Затем она легла на койку и, накрывшись одеялом, снова попыталась засунуть его, ничего не вышло. Минут через пятнадцать зашла медсестра и забрала ее с собой в процедурный кабинет.

Я посмотрела им вслед. Неужели нельзя найти какой-то более гуманный способ ей помочь?

Вернулась она почти через час, лицо было расслабленным и каким-то сонным.

Вопрос застрял в горле, заполнил весь рот, отдавшись бесстыжему любопытству, я спросила:

– Ну как?

– Не так уж и больно, да и отеки почти спали.

– Ого. Не так страшен черт, как его малюют?

Она кивнула.

У меня сразу возник другой вопрос: почему нельзя было сказать это раньше? Почему медсестра не произнесла простых слов: «Мы знаем, что тебе больно и страшно, но после этой процедуры станет легче». Никто бы ведь не умер, если б эти слова были сказаны. Или умер бы?

Я улыбнулась одними губами и уставилась в телефон. Мысли, как бы я ни пыталась их собрать, убегали к сигаретам. Низ живота неприятно потяжелел, я сжала руки в кулаки и несколько раз надавила ногтями на ладони, оставляя на них по четыре полумесяца.

Зазвонил телефон: Олеся Романовна.

– Здравствуйте, как ваши дела?

– Добрый день. У меня-то все хорошо, – она усмехнулась. – Ты там как? Как малышка?

– У нас все хорошо, малышка уже может сосать грудь.

– Ну это суперновости! Если грудь взяла, значит, головушка работает. Слава богу, – она вздохнула.

– Я тоже в порядке. Меня даже могли бы выписать. Кстати, Олесь Романовна, вы же работали в первом роддоме? Вы… – я замялась, но, вздохнув, продолжила, – не подскажете, где тут курилка?

– Курилка? Видимо, тебе и правда совсем хорошо. Идти далеко, шов разболится. Не стоит много двигаться, ходи, но не перетруждайся.

– Я потерплю, – эту боль я была готова терпеть, так как знала, что будет награда.

– Ну хорошо, нужно будет спуститься вниз в цоколь, помнишь, как до рентгена идти? Вот так же, только по коридору в другую сторону. Около лестницы будет дверь. Только иди ночью, попадешься там днем, – она замолчала, – высекут.

Я улыбнулась, потому что слышала в ее голосе улыбку.

– Хорошо, а можете еще раз в аудиосообщении продублировать, пожалуйста?

– Конечно, сейчас надиктую. Отдыхай, береги себя.

– Спасибо большое.

Я отложила телефон и подтянула коленки к подбородку, остается только дождаться ночи.

Грудь все еще болела, саднила как рана. Я сцедила все, что смогла, но это не помогало. Я пошла на пост и спросила, нет ли у них медсестры, которая может помочь сцедиться. В ответ мне фыркнули что-то вроде «скоро придет» и отправили в палату.

Карина ревела, что-то в ее надрывных стонах и зверином реве подсказало мне, что это не от боли. Я посмотрела на Перде и вскинула брови. Она молча пожала плечами, прижимая сына к груди.

– Я ве-ведь не виновата… это… кто знал.

– Что случилось? – Я присела на край ее кушетки и протянула ей салфетку.

Она вытерла нос тыльной стороной ладони, размазав по лицу белую соплю.

– На вот, вытрись, – я сунула ей салфетку.

– Мне… мне позвонила ма-ма, – всхлипнула она.

– Что-то случилось дома?

– Я случилась! – закричала она и опять разрыдалась.

«Тебе бы бокал просекко… а то и бутылку», – подумалось мне. Сама я редко рыдала или сильно печалилась, а если и грустила, то топила негатив в игристом.

– Мама выгоняет меня из дома… сказала, чтобы я не возвращалась к ним.

– Это из-за ребенка?

– Да, сказала, что ей не нужна дочь-шлюха. Это ведь уят на всю семью…

Уят… концепт стыда или, скорее, позора в казахском очень странный. Поняла я это, когда попыталась представить ситуацию, в которой это слово было бы применимо к мужчине. Например, женщина может накликать уят, если она не девственница, если у нее внебрачный ребенок, если она откровенно одета, употребляет алкоголь, курит, разводится и возвращается к родителям, даже если ее в этом браке били. Развод – позор, а терпеть побои не уят. Для мужчины бить женщину не уят, она его довела, изнасиловать – тоже не уят, сама виновата: была в клубе с подругами, еще и в юбке, считай, открыто сказала: трахните меня, пожалуйста. Если сын уехал учиться за границу и снаркоманился там – у него просто не вышло, но это не уят.

Наверное, единственный уят, относимый к мужчинам, и то только отчасти, это когда устраивают свадьбу и не могут позвать триста человек родственников, друзей, коллег и прочих. «Уят болады, соз болады». Дословно это можно перевести как «Будет стыд, будут слова».

Даже если женщина выходит замуж за иностранца и счастлива в этом браке, это уят. Я вспомнила видео, недавно попавшееся в инстаграме[80]: казашка живет в Нью-Йорке, замужем за темнокожим парнем, такая красивая пара, трое или четверо детей, кофейные кудрявые малыши. А в комментариях такой срач: «предала свой народ», «а казаха не нашлось?», «фу, ебется с черным». Все это было с тухлой отдушкой уята. Или фото разных казашек, блогерок и обычных девушек в купальниках или нагишом, которые подписаны: «уятмэны, ваш выход». А уятмэны не спят, они сидят в кустах с заряженными автоматами заготовленных едких комментариев о том, что такую точно не возьмут в жены, «постыдилась бы, у тебя ведь есть отец!». И ладно мужчины, но самые зловонные комментарии, от которых за километр несет комплексами, несчастьем и ограниченностью, пишут женщины. «Я бы отказалась от такой дочери», «убила бы свою дочь, если бы она так сибя вила». Во мне всегда бурю негодования вызывали орфографические ошибки таких комментаторов. А любое женское тело – восхищение. Я ненавидела каждую злую комментаторку, хотя и понимала, что, вероятнее всего, у монитора сидит несчастная женщина, такая же заложница нашего общества. Общества мизогинии, ненависти и зависти.

– Но ты ведь… не специально. – Боже, что я несу… Я почесала свои спутанные волосы, под ногтями остались липкая грязь и желтоватые чешуйки кожи. – А до этого мама ничего не говорила? Ну, когда ты только узнала, что беременна.

– Я не хотела рожать, говорила об этом маме, а папа настоял, чтобы сохранила, сказал, что если я сделаю аборт, то убью его, папу…

– А мама?

– Мама со мной почти не говорила, она надеялась, что Канат на мне женится, но он бросил меня на пятом месяце. Сказал, что это не его ребенок.

– Мудак… это очень легко доказать, ты должна подать на алименты.

– Мне от него ничего не нужно, – она прищурилась, глядя на малыша, кряхтящего в пластиковой люльке.

– Тебе, может, и нет, а этому сладкому засранцу нужны подгузники, пеленки, одежда, осмотры врачей – и это все не бесплатно.

Карина уронила голову в колени и забубнила.

– Не слышу…

– Мама предлагает его отдать родственникам в ауле. У ее двоюродной сестры нет детей, а ей уже сорок пять, можно его им… – Она посмотрела сквозь меня: – Ни уята, ни ребенка.

Я проглотила крик возмущения и шумно выдохнула.

– Решать тебе… но ты сможешь его отдать? Это ведь не собачка, хотя я бы так даже с собакой не поступила, нельзя его отдать, а потом передумать, тем более та женщина, твоя тетя, если его получит, то потом уже точно не вернет. В этом можешь не сомневаться.

Малыш заплакал, Карина взяла его и приложила к груди. Он жадно зачмокал. Она кормила его и плакала. Плакала, потому что больно сжимал матку окситоцин, потому что малыш слишком сильно тянул сосок, потому что этот ребенок стал ее пожизненным клеймом. Живым доказательством, что она не целомудренна, этот ребенок был уятом.

– Как вообще так можно? – не выдержала я. – Зачем они настояли, чтобы ты сохранила ребенка, а теперь тычут тебе в лицо уятом?! Раньше думать надо было… им, – поспешно прибавила я, отвечая на обиженный взгляд Карины.

Я отвернулась. Думать в первую очередь надо было ей. Лучше бы в семье вместо важности уята, сәлем беру[81] и прочей ереси говорили, что от секса бывают дети и, как ни крути, это будет проблемой женщины.