Алтынай Султан – Отслойка (страница 20)

– Маминова ма әлде Муминова ма? Ұмытып қалдым…[73] помнишь, консилиум собирали, ее не хотели выпускать. Был скандал, но она все равно уехала домой. Вот вернулась. Заражение у нее, уже на операцию положили, – сказала медсестра, сидящая за столом.

– Не болды оған?[74] – спросила вторая, присаживаясь рядом.

– Кажется, сепсис… білмеймін[75], – она повернулась и увидела меня. – Что хотели?

Я отвела взгляд и, извинившись, отошла.

Позвонила маме. Конечно, я ее разбудила, но так хотелось услышать родной голос.

Рус, как я и просила, не рассказывал маме ничего тревожного. Она знала только, что я родила и что малышка в порядке. Я рассказала о роддоме, о соседках, о противной еде.

На самом деле, я не «не хотела беспокоить» своих родителей. Мне было стыдно. Стыдно, что я родила недоношенного ребенка, стыдно за свою матку, кровотечение, отслойку. За Урсулу, за то, что она такая страшненькая, маленькая и худенькая. Мне казалось, стоило мне что-то сделать по-другому во время беременности и этого бы не случилось. Казалось, что мои родители знают, что надо было сделать, и они сделали бы. У них ведь не родился недоношенный ребенок. И дело не в том, что они меня не любили, были слишком строгими или как-то травмировали в детстве. Как раз наоборот, они любили меня каждый час каждого дня. За заурядную внешность, за средние оценки, за грошовые достижения – меня очень любили. А я в ответ родила им недоношенную внучку. Не специально, но разве это важно? Я додумала за них стыд и мысленно переживала его.

Мне было стыдно перед братом, потому что для меня он воплощение всех лучших качеств: успешный, трудолюбивый, щедрый, еще и спортсмен. А я? Я родила недоношенную дочь.

Интересно, то, что так получилось, это тоже уят[76]? Я обрушила уят на нашу семью? Или люди отнесутся с пониманием, ведь мой ребенок жив? Конечно, если бы Урсула умерла, это был бы уят. Но она ведь жива, и я жива, но мне все равно стыдно.

– Потерпела бы пару дней. Казенные щи ей не нравятся… – Мама продолжала воспитывать меня, но я не слушала, мысли устремились домой.

Я вспомнила нашу залитую золотистым светом кухню. Когда все еще спят, я прихожу и в тишине пью кофе, выкуриваю сигаретку-две. Домываю вчерашнюю посуду и не спеша жарю яичницу.

Меня тронули за плечо. Я обернулась.

– Тебя медсестра искала, – сказала Перде.

– Что? – Мыслями я еще была на нашей кухне.

– Медсестра ищет тебя, зовут к дочке.

Я стряхнула бархатистое покрывало дремы и пошла к посту.

– Мухтарова. Вы меня искали?

– Да, где была? К дочке иди!

Я вошла в темную палату и увидела малышку, пищевой зонд убрали. Медсестра подтирала ей ягодицы.

– Здравствуйте, я мама Урсулы.

Медсестра не обернулась, надела подгузник и отошла.

– Что так долго? Где ходишь? Давай будем пробовать кормить ее. – Она аккуратно передала дочку мне в руки.

– Иди вон в ту палату, теперь там будет лежать.

– А ко мне в палату ее когда выпишут?

– Смотря как будет кушать, если хорошо, то могут и завтра уже.

Я взяла Урсулу и крепко прижала ее к себе. Она была такой легкой. Не плакала, даже не кряхтела, просто смотрела на меня мутными глазами и бесшумно приоткрывала ротик. Она тоже ничего не чувствует ко мне? Знает, что я ее боюсь?

Я прошла во вторую палату и села на стул. Развязав халат, дала ей грудь. Она сразу же вцепилась в нее и с силой стала пить молоко.

– Ты сильнее, чем кажешься, – сказала я.

– Айттым ғой саған[77], девочки, они сильные, – сказала медсестра, перекладывая вещи Урсулы под ее новый кувез. – СИПАП убрали, теперь будет под «пандой», – она показала на прозрачный полукруглый шлем в кувезе.

– Так ты у меня теперь астронавт, – я улыбнулась.

Первая женщина-астронавт в Казахстане, я бы на это посмотрела. Я разглядывала безбровое лицо. Все-таки она не очень красивая, слишком костлявая. Прости, прости, прости. По щекам потекли слезы, из носа спустились две полосы соплей. Я все исправлю, обещаю, я сделаю так, чтобы ты была здорова и счастлива, хорошо? Только умоляю, прости меня.

Медсестра посмотрела, как она причмокивает молоко, и погладила меня по плечу.

– Жарайсың![78] Вот так, кушай-кушай.

Урсула прикрыла глаза и заснула. Крохотные пальчики вздрагивали, а полупрозрачные веки трепетали. Я огляделась в поисках сына Айши. Но его нигде не было.

– Извините, тут был мальчик, его уже выписали к маме?

Медсестра опустила глаза, вздохнула и глубже закуталась в шаль. Она прибирала рабочий стол и, разложив папки с документами, вздохнула.

– Нет.

Я крепко прижала Урсулу к себе и отрывисто выдохнула. Если его здесь нет и в палату его не перевели… Продолжать мысль не хотелось. Я уткнулась в лицо дочки и крепко его поцеловала, потом еще и еще раз. Я люблю тебя, умоляю, останься со мной. Я буду любить тебя сильнее всех на свете, сильнее Руса, и Чичи, и мамы, только останься со мной. Не бросай меня тут одну.

Малышка завошкалась и всем лицом уперлась мне в грудь. И вдруг как-то кривенько ухмыльнулась. Я вздохнула и тихо рассмеялась.

– Ты правильно делаешь, что радуешься. В этом нет ничего стыдного, – тихо сказала медсестра. – Твой ребенок жив, и слава богу.

Значит, сын Айши и правда умер…

– Покормились? Ну все, хватит, ей нужно дышать под аппаратом, иди в палату, приходи часа через два.

Я посидела с Улой – так я стала звать ее про себя, – хотела встать покачать ее, но медсестра взяла ее у меня с рук и положила в кувез.

Мне показалось, что тонкая нить только завязавшейся между нами любви порвалась. Ула опять была в пластиковом боксе, не со мной.

В коридоре я наткнулась на санитарку. Седые волосы она зачем-то выкрасила в цвет испорченной морковки. Она злобно покосилась на меня.

– А, это не ты…

– Не кто?

– Ну та, истеришная. Приходила, орала на всех.

Это про Айшу.

– А вы не знаете, что с ее ребенком?

Почему-то думалось, что если я узнаю диагноз или хотя бы какую-то мелочь, то смогу оградить от этого Улу.

– Ничего хорошего. – Она выжала серую тряпку и, взяв ведро, посмотрела на меня: – Умер сегодня утром.

Когда я вошла в палату, на лицах соседок были жуткие гримасы.

– Что у вас случилось?

– Клизма, – ответила Перде.

– А мне все там обработали, стало еще больней, чем было…

– Они же вроде говорили, что укол поставят?

– Не помогает, – обиженно пробубнила Карина.

В палату вошла медсестра, перед собой она держала нечто странное. Похожую на дайкон длинную мутную штуку…

– Бекешева кто?

Карина робко подняла руку.

– Вот холод, вставляй.

Мы все уставились на нее и странный предмет в ее руке.

– Ку-куда? Что это? – пропищала Карина.

– Это холод, куда-куда, сама как думаешь? Давай-давай, – злилась медсестра.