Альтер М. – Шепот ассистента (страница 3)

Он должен был действовать. Должен был доказать, что он жив, что он в сознании, что он все понимает. Но как? Кому он мог рассказать? Слова, которые он набирал взглядом, проходили через ноутбук Виктора. Звонки, которые он инициировал, делал Виктор. Письма, которые он «подписывал», отправлял Виктор. Он был полностью, тотально изолирован. Его единственный тюремщик был и его единственным надзирателем, переводчиком и адвокатом в одном лице.

Единственное, что у него оставалось, — это его воля. Закаленная в битвах за бизнес, несгибаемая, как стальной стержень, она была его последним оружием. Он должен был перехитрить своего тюремщика. Должен был найти дыру в этой совершенной системе контроля. Должен был доказать, что он — Андрей Строганов, а не овощ, лежащий в ожидании смерти.

Он закрыл глаза, что само по себе требовало неимоверных усилий, и погрузился в темноту, где рождался план. Тихий, как шепот, но способный превратиться в гром.Он не знал, сколько прошло времени. В этой темноте, под веками, которые он с трудом удерживал опущенными, секунды превращались в липкую, тягучую смолу, а минуты — в бесконечные часы. Сон не шел. Он был слишком возбужден, слишком напуган, слишком зол. Злость — вот что поддерживало его. Она, как раскаленная игла, прошивала его сознание, не давая провалиться в спасительное забытье. Он был не просто жертвой. Он был воином, попавшим в засаду, и теперь, истекая кровью, должен был из последних сил вырвать победу у врага.

Андрей Строганов всю жизнь полагался на свой интеллект. Он был шахматистом в мире, где все играли в кости. Умение просчитывать ходы на десять шагов вперед, видеть скрытые мотивы, чувствовать ложь за секунду до того, как она будет произнесена, — вот что сделало его тем, кем он был. И сейчас, лежа в этой проклятой палате, он должен был использовать все свои навыки, чтобы обыграть противника, у которого на руках все козыри. Виктор — да, Виктор. Это имя теперь звучало в его голове как приговор. Хищник, прикинувшийся овцой. Он долго изучал свою жертву, прежде чем нанести удар. Он знал о нем все: слабости, страхи, привычки. И он использовал это. Но Андрей знал одну вещь, которую Виктор, при всем своем хладнокровии, возможно, упускал из виду. Андрей Строганов никогда не сдавался. Даже когда его загнали в угол, даже когда его лишили всего — голоса, тела, возможности действовать — он все равно будет бороться. Его разум оставался острым, как скальпель, и он должен был найти способ использовать этот скальпель против тюремщика.

Он открыл глаза. Серый предрассветный сумрак просачивался сквозь плотные шторы, придавая палате вид заброшенного склепа. Очертания приборов, капельницы, монитора — все это было ему знакомо до малейшей детали. Его тюрьма. Его поле битвы. Он обвел взглядом потолок — единственное, что ему было доступно. Паутина в углу. Трещина на побелке. Плафон ночника, похожий на глаз какого-то мифического чудовища. Он смотрел на эти вещи уже почти девять месяцев, и они стали частью его самого. Его личная вселенная, за пределы которой ему не выбраться. Но сегодня эта вселенная должна была измениться.

Он не мог позвать на помощь. Не мог нажать кнопку вызова. Не мог пошевелить пальцем, чтобы привлечь внимание. Все, что у него было, — это его глаза. И он должен был заставить их работать против Виктора. Он должен был найти способ оставить след, который бы заметил кто-то другой. Кто? Врачи? Медсестры? Они приходили и уходили, менялись по сменам, скользили по нему пустыми взглядами. Они выполняли свою рутину: переворачивали его, мыли, кормили через зонд, вводили лекарства. Они не разговаривали с ним. Они разговаривали друг с другом, иногда о нем, но никогда — с ним. Он был для них предметом обстановки. Они не увидят его сигналов. Или, если увидят, не поймут. Скажут: «У пациента спонтанные движения глаз». Спишут на рефлексы. Как он мог достучаться до мира, если его единственный переводчик — его враг?

Он перебирал в уме все возможные варианты. Попросить Виктора пригласить к нему независимого эксперта? Это было очевидно. Виктор никогда не пойдет на это. Или пойдет, но приведет кого-то, кто в сговоре с ним. Попросить о встрече с членами совета директоров, чтобы «обсудить дела»? Виктор может присутствовать при разговоре и снова искажать его слова, а после — объяснять все «усталостью пациента». Написать письмо? Через ноутбук Виктора. Все дороги вели через Виктора. Он был брандмауэром между Андреем и реальным миром, и этот брандмауэр был настроен на то, чтобы пропускать только ту информацию, которая выгодна самому Виктору.

Единственный способ — обойти его. Найти канал, о котором Виктор не знает. Но был ли такой канал? Он снова и снова прокручивал в голове все, что знал о своем состоянии, о синдроме запертого человека. Его мозг, его глаза, его способность слышать и видеть. Что-то было еще. Что-то, что не поддавалось полному контролю. Сердце. Да, сердце. Оно билось. Оно реагировало на стресс. Когда Виктор лгал, когда он искажал его команды, сердце Андрея начинало биться быстрее. Это можно было заметить на мониторе. Кардиограмма, этот бесконечный зигзаг, бегущий по экрану, отражал его эмоции. Но кто будет смотреть на кардиограмму в тот момент, когда Виктор произносит какую-нибудь ложь? Медсестры? Они приходят по расписанию. Да и что они увидят? Небольшое учащение пульса. Такое бывает. Это не доказательство.

Ему нужно было нечто более явное. Нечто, что невозможно списать на случайность или болезнь. Например, если бы он мог заставить свой взгляд двигаться по определенной, заметной траектории. Что-то вроде азбуки Морзе глазами. Но это было слишком сложно. И слишком опасно. Виктор бы заметил. Он и так слишком пристально следит за его глазами.

И тут в его голове вспыхнула идея. Простая, как все гениальное. Технология. Все его общение с миром шло через систему, которую настроил Виктор. Камера, компьютер, программное обеспечение. Что, если он сможет использовать саму эту систему против ее создателя? Что, если он сможет обмануть ее, заставить работать не так, как ожидает Виктор? Например, если он сможет выводить сообщения не на тот экран? Или отправить письмо по электронной почте напрямую, минуя Виктора? Но для этого нужен доступ к системе, которого у него не было. Виктор всегда сам управлял ноутбуком. Андрей мог только смотреть и выбирать.

Или… Нет, это было слишком фантастично. У него не было рук, чтобы печатать. У него не было голоса, чтобы говорить. У него был только взгляд. И этот взгляд был в клетке, построенной Виктором.

Он снова вспомнил о том, как Виктор сказал ему о «провалах в памяти». Это была психологическая атака. Он пытался заставить Андрея сомневаться в себе. И это работало. Андрей действительно начал сомневаться. А что, если Виктор прав? Что, если болезнь все-таки повредила его мозг, и эти «воспоминания» о неверных командах — лишь плод его воспаленного воображения? Что, если он, Андрей Строганов, просто параноик, а Виктор — ангел-хранитель, который пытается ему помочь? От этих мыслей кровь стыла в жилах. Потому что если это правда, то он, Андрей, опасен для самого себя. И его борьба — это борьба с ветряными мельницами.

Но затем он вспоминал конкретные факты. Слишком много совпадений. Слишком много сбоев в самые неподходящие моменты. Слишком много раз, когда «слова» Андрея, переданные Виктором, приводили к результатам, выгодным кому-то другому. Нет. Это не паранойя. Это его деловая хватка, которая не может ошибаться. Он чувствовал ложь. Это было у него в крови. Виктор лгал. И он должен был это доказать.

Как? Ему нужно было заставить Виктора выдать себя. Поймать его на противоречии. Но для этого нужно было контролировать ситуацию. А он не мог даже встать с кровати.

Пришла утренняя смена. Медсестра, молодая женщина по имени Светлана, которую Андрей знал только по голосу и по мягким, но уверенным прикосновениям, вошла в палату. Она была одной из немногих, кто, казалось, не испытывал к нему отвращения. Иногда, делая ему массаж, она тихонько напевала что-то неразборчивое. Сегодня она, как всегда, была деловита.

— Доброе утро, Андрей Валентинович, — произнесла она, хотя знала, что он не ответит. — Сейчас умоемся.

Она аккуратно протерла его лицо влажной губкой. Теплая вода, прикосновение мягкой ткани — это было почти приятно. Единственная телесная радость, доступная ему. Затем она проверила капельницу, поменяла пакет с питательным раствором, записала что-то в журнале. Андрей следил за ней взглядом. Она была его единственным окном в мир, не связанным с Виктором. Могла ли она стать союзником? Он не знал. Она была слишком осторожна, слишком профессиональна. Она не смотрела ему в глаза, как будто боялась увидеть там что-то.

Когда она наклонилась, чтобы поправить подушку, Андрей попытался сфокусировать взгляд на ее лице и удержать его. Он хотел, чтобы она заметила, что он на нее смотрит. Осознанно. Светлана на мгновение замерла. Ее глаза встретились с его. В них мелькнуло что-то — испуг? удивление? любопытство? — но тут же исчезло. Она быстро отвела взгляд и продолжила свою работу.

— Все готово, — сказала она, отступая от кровати. — Отдыхайте.