Альтер М. – Последний подкаст (страница 2)

Звук шагов возобновился, но теперь это были шаги назад. Человек пятился. Марта услышала, как что-то звякнуло — возможно, он задел металлическую арматуру. Запись дрогнула, микрофон потерся о грубую ткань.

— Чёрт, чёрт, чёрт... — забормотал он, и этот отчаянный, бытовой испуг подействовал на Марту сильнее любых криков.

И тут раздался звук. Марта вздрогнула всем телом и инстинктивно дернула штекер наушников из ноутбука, чтобы звук пошел на внешние колонки студийного монитора, стоявшего под потолком. Звук ударил по комнате, отразившись от звукоизоляции.

Это был голос. Второй голос. Но он не принадлежал человеку.

Он раздался не из горла — это было очевидно. Звук пришел словно из земных недр, пропущенный через толщу воды и песка. Низкий, вибрирующий, состоящий из инфразвука, который ухом не воспринимается как слово, но мозгом — как команда. Марта не могла разобрать, что именно произнес этот голос. Он не был русским, не был английским, не был похож ни на один язык, который она когда-либо слышала. Это было похоже на протяжный стон ветра в печной трубе, которому вдруг придали артикуляцию. «Хррр-уууу-гггхх».

Илья зажал уши ладонями. Его лицо побледнело.

— Выруби, Марта, у меня башка сейчас лопнет!

Но Марта не могла пошевелиться. Она смотрела на значок плеера, где бежала секундная дорожка. Человек на записи больше не говорил. Он кричал. Крик перешел в захлебывающийся хрип. Звук удара. Тяжелого, влажного, словно уронили мешок с мокрым бельем на бетонный пол. Затем звук волочения. Что-то тяжелое тащили по гравию. Секунд пять. Десять. Тишина.

Марта почувствовала, как на лбу выступил холодный пот. Руки, лежащие на клавиатуре, дрожали. Ей казалось, что в студии стало холоднее градусов на пять, хотя отопительная батарея под столом грела так, что обычно у неё ныли колени.

Запись продолжалась. Прошло еще двадцать три секунды абсолютной тишины. Ни ветра, ни дождя. Будто выключили звук во всем мире. А затем, когда Марта уже готова была выдохнуть, полагая, что запись окончена, раздался последний звук.

Тот же голос. Тот же владелец баритона с сипотцой. Но теперь он звучал иначе. Мертво. Словно говорила плохо настроенная телефонная трубка. Дикция стала четкой, пугающе медленной, лишенной всяких человеческих интонаций. Так мог бы говорить автоответчик в морге.

— Марта Громицкая. Вы слушаете это сообщение завтра, двадцать седьмого октября, в девять часов четырнадцать минут утра.

Внутри у Марты всё оборвалось. Упало и разбилось где-то в районе желудка ледяным крошевом.

— Ваше любопытство убьет вас.

Запись оборвалась. Плеер остановился. В студии воцарилась та самая войлочная, стерильная тишина, которая теперь казалась уже не профессиональной средой, а саваном.

Марта смотрела на экран, не в силах отвести взгляд. Илья медленно опустил руки. Губы у него тряслись.

— Это... это что за хрень была? — выдохнул он. — Какой-то нейросетевой пранк? Глубокая подделка голоса?

Марта молчала. Она снова нажала на вложение, чтобы посмотреть свойства файла. Пальцы не слушались, попадали мимо клавиш. Ей хотелось верить, что это чья-то злая, очень талантливая и продуманная шутка. В конце концов, у её подкаста есть слушатели с нездоровой психикой. Месяц назад ей прислали куклу вуду с рыжими волосами и воткнутыми в область сердца спичками. Она тогда просто выбросила куклу в мусорку, посмеявшись над глупостью анонима. Но это... это было другое.

Свойства файла открылись. Марта пробежала глазами по строчкам метаданных. Обычно в таких файлах сохраняется дата создания, модель устройства. Иногда даже координаты, если запись велась на телефон с включенной геолокацией.

Дата создания: 27.10.2026 09:12.

Дата изменения: 27.10.2026 09:13.

Марта отшатнулась от стола так, что кресло отъехало на полметра и стукнулось спинкой о стену.

— Илья, какое сегодня число? — спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, доносящимся откуда-то из глубины трубы.

— Двадцать шестое, — ответил Илья, заглядывая в свой телефон. — Двадцать шестое октября. Девять вечера. Мы записывали выпуск.

— А в свойствах файла стоит завтрашнее утро, — сказала Марта. Слова царапали горло.

Илья подошел ближе, вгляделся в экран.

— Сбой часов на том устройстве. Или часовой пояс кривой. Ерунда, Март. Техника врет постоянно. У меня в машине регистратор каждый раз после мороза сбрасывается на двухтысячный год.

Марта отрицательно покачала головой. Она снова открыла плеер и прокрутила запись на самый конец. Остановилась на последней фразе. Включила.

«...в девять часов четырнадцать минут утра. Ваше любопытство убьет вас».

Она закрыла глаза. Голос звучал в голове, отражаясь эхом от черепной коробки. Ей вдруг вспомнилась Анна Ремезова. Пуговица с орлом, зажатая в истлевших пальцах. Журналистское чутье, которое дремало под слоем усталости и скепсиса, вдруг взвыло пожарной сиреной. Марта всегда искала закономерности там, где другие видели хаос. Она строила свою карьеру на том, что связывала несвязуемое: отпечаток протектора у лесной дороги и банковский счет чиновника. Сейчас же она чувствовала, что между её студией, этой жуткой записью и где-то там, в мокрой октябрьской ночи, существует прямая, раскаленная нить. И если потянуть за неё, можно вытащить нечто такое, что лучше оставить лежать на дне.

— Слушай, — Илья нарушил тишину, его голос звучал нарочито бодро, так говорят с душевнобольными, чтобы не спровоцировать припадок. — Давай я сейчас сохраню треки, выключу свет, и мы пойдем отсюда. Кофе выпьем. В «Штольне» еще открыто. Там тепло, люди. Забудем этого городского сумасшедшего.

— Нет, — Марта открыла глаза. Взгляд её стал жестким, колючим. — Открой мне битность записи. Я хочу посмотреть спектрограмму.

— Марта, это бесполезно. Даже если это не пранк, то...

— Открой, — перебила она.

Илья тяжело вздохнул и сел за основной пульт в аппаратной. Студия и аппаратная разделялись стеклом, но сейчас Марта встала и перешла к нему. В аппаратной пахло пыльным железом и дешевым трубочным табаком, который Илья изредка курил в вытяжку. Он загрузил файл в профессиональный звуковой редактор. На большом мониторе развернулась волновая форма. Сначала шла ровная линия фона, затем пики шагов и дыхания.

— Смотри, — Илья ткнул пальцем в экран. — Вот здесь его голос. Частоты обычные, речевой диапазон. Гармоники нормальные. А вот тут...

Он выделил фрагмент с потусторонним звуком. Там, где на слух Марты был лишь низкий гул и неразборчивый рык, на спектрограмме творилось нечто невообразимое. Частоты уходили в инфрадиапазон, ниже двадцати герц, и одновременно взлетали до ультразвука, запредельного для любого стандартного микрофона. Линии вибрировали, создавая странный, почти симметричный узор, похожий на застывшую рябь на воде от брошенного камня. Но самым страшным было то, что в пике этого «рыка» на спектрограмме четко читались буквы. Не модуляция, не случайные всплески. Это были очертания кириллических букв, как будто кто-то выжег их раскаленным прутом по спектру частот.

М. А. Р. Т. А.

Илья медленно убрал руку с мыши, будто боялся обжечься.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Звук не может рисовать буквы. Это какой-то вирус. Шифровка. Или я схожу с ума.

Марта почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Воздух в аппаратной стал вязким, как кисель. С улицы, через вентиляционную шахту, донесся далекий, заунывный вой автомобильной сигнализации. Ей вдруг показалось, что этот вой ритмически повторяет тот самый инфразвуковой мотив с записи.

Она выпрямилась. Нужно было действовать, иначе она просто растворится в этом липком, парализующем страхе. Марта Громицкая не была героиней. Она была журналисткой с неустроенной личной жизнью, хроническим гастритом и ипотекой за двушку на окраине. Но у неё было одно качество, которое заменяло ей и храбрость, и интуицию — упрямство. Осознание того, что её назвали по имени, разозлило её гораздо сильнее, чем напугало.

— Копию записи скинь мне на почту и на флешку, — приказала она, направляясь к вешалке за своим пальто. Движения её были резкими, отрывистыми. Она застегнула пуговицы, обмотала шею грубым шерстяным шарфом. — Я еду домой.

— Может, тебя проводить? — Илья выглядел потерянным и испуганным. Ему было двадцать четыре, и он пришел в подкаст, чтобы сводить звук, а не для того, чтобы видеть дьявольские письмена на спектрограмме.

— Не надо. Я на машине, — бросила она и вышла в коридор.

Подвал Дома культуры имени Первого съезда писателей представлял собой лабиринт из обшарпанных стен, выкрашенных зеленой масляной краской до уровня плеча. Лампы дневного света мерцали с частотой, вызывающей мигрень. Шаги Марты гулко отдавались под сводчатым потолком. На улицу вела тяжелая, обитая дерматином дверь с ржавыми разводами, напоминавшими подтеки крови. Марта толкнула её плечом.

Октябрьская ночь встретила её ледяной пощечиной. Моросил тот самый дождь со снегом, о котором говорил голос на записи. Крупные, мокрые хлопья падали на лицо, смешиваясь с каплями воды. Фонарь над крыльцом качался на ветру, и тени от голых ветвей старого тополя метались по асфальту, корчась в беззвучном танце. Марта вспомнила фразу: «Оно вытянулось. Тень стала длиннее». Она поежилась и быстро зашагала к своей машине — старенькому серебристому седану, припаркованному в двадцати метрах от входа, под знаком «Остановка запрещена».