Альтер М. – Портрет неизвестного (страница 5)

Он с трудом поднялся на ноги. Голова закружилась, пришлось ухватиться за шершавый ствол сосны. Кора была реальной, шершавой, пахнущей смолой. Насекомые деловито сновали по ее трещинам. Этот мир был настоящим. Но тогда чем был тот, оставленный за ширмой? И был ли он? Алексей потрогал свой лоб, виски. Никаких шишек, никаких следов от инъекций. Если это и был гипноз или наркотик, он не оставил физических улик. Оставалось только одно доказательство, самое неопровержимое — леденящее чувство внутри, ощущение, что первый мазок по его душе уже нанесен. Он больше не был прежним. Что-то в самой основе его существа было стронуто, сдвинуто на миллиметр, и от этого смещения мир приобрел иное звучание.

Шатаясь, он побрел сквозь лес, ориентируясь по едва заметной тропе. Ноги сами несли его, хотя разум еще пребывал в оцепенении. В голове билась одна мысль: «Три дня. У тебя осталось три дня». Ему нужно было домой. В укрытие. Запереться, спрятаться, забиться в угол и попытаться осмыслить произошедшее. А, может быть, позвонить Марку? Или в полицию? Что он им скажет? «Мой состаренный двойник из исчезнувшего особняка пообещал переписать мою личность волшебной кистью»? Его тут же определят в соответствующий стационар. Да и Молчун, водитель-цербер, тоже исчез вместе с машиной и кейсом, набитым деньгами. Деньги. Он вспомнил о двенадцати миллионах. Если особняк — мираж, то и кейс, и плата — тоже? Или он где-то здесь, в лесу? Алексей истерически усмехнулся, представив себя, бредущего с чемоданом долларов через чащу. Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Такие сделки не оплачивают простыми бумажками. Плата всегда берется из другого кармана.

Лес кончился так же внезапно, как и начался. Он вышел на асфальтированную дорогу, узкую и пустынную, которая петляла среди полей. Утренний туман стелился над пожухлой травой, придавая пейзажу нереальный, фантомный вид. Ни одной машины. Тишина стояла глубокая, звенящая, нарушаемая лишь карканьем вороны где-то вдалеке. Он достал телефон и открыл приложение с картой. Геолокация определилась не сразу, но через минуту на экране высветилась точка. Он находился в семидесяти километрах от города, в районе, где не было никаких населенных пунктов, только старые вырубки и заброшенные дачные поселки. Никаких особняков на карте, разумеется, не значилось. Как он сюда попал? Как выбираться?

Он побрел по обочине в сторону, которую подсказывала карта, надеясь поймать попутку или сигнал автобуса. Прошло около часа, прежде чем послышался звук мотора. Старенький, побитый жизнью «УАЗ»-«буханка» вынырнул из тумана, дребезжа всеми своими частями. Алексей поднял руку. Машина остановилась. За рулем сидел пожилой мужик в засаленной телогрейке, с обветренным, морщинистым лицом, на котором застыло выражение вечного недовольства.

— До города не подбросите? — спросил Алексей, стараясь, чтобы его голос звучал нормально.

— Садись, — буркнул водитель, смерив его подозрительным взглядом. — Что, заблудился? Туристы тут не ходят.

— Что-то вроде того, — ответил Алексей, забираясь в пропахший бензином и табаком салон.

Всю дорогу они ехали молча. Мужик изредка косился на своего пассажира, но вопросов не задавал. Алексей смотрел на мелькающие за окном серые поля, перелески, покосившиеся столбы электропередач, и пытался собрать мысли воедино. Реальность была настолько плотной, обыденной, что происшедшее в особняке начинало казаться сном, наваждением. Может быть, у него случился нервный срыв? Переутомление, хронический стресс, голод? Он действительно почти не ел последние дни, одержимый работой. Может, он просто упал в обморок в своей мастерской, а все остальное — это бред, галлюцинация, порожденная больным мозгом? Эта версия была спасительной, уютной. Психоз. С ним можно работать. К психиатру, на таблетки, на терапию. И никакой мистики.

Но воспоминание о том, как дрогнула реальность, как кисть из тьмы рассекла воздух перед его лицом, было слишком ярким, слишком физиологическим. И ощущение внутри — это чужеродное присутствие в самой сердцевине его «я» — никуда не делось. Оно пульсировало там, как заноза, которую невозможно вытащить.

Водитель высадил его на окраине города, у автобусной остановки. Алексей сунул ему смятую купюру, которую тот принял без слов, и «буханка», чихнув сизым дымом, укатила прочь. Он пересел на автобус, потом на метро, и через час с небольшим уже стоял перед дверью своей квартиры, дрожащими руками пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Ключ проворачивался с трудом, словно замок заржавел за одну ночь. Наконец дверь со скрипом открылась.

В квартире пахло пылью и запустением, хотя он убирался пару дней назад. Свет из окна, пасмурный и неласковый, падал на привычные предметы — старый диван, книжные полки, рабочий стол, заваленный эскизами. Все было на своих местах. Но что-то было не так. Неуловимо, на грани восприятия. Словно за время его отсутствия здесь кто-то побывал и передвинул каждую вещь на миллиметр в сторону. Или изменился угол зрения. Или сам воздух стал плотнее. Алексей прошел на кухню, машинально включил чайник. Привычные действия помогали удержаться на плаву, не соскользнуть в омут паники. Он должен мыслить рационально. Он — современный, образованный человек. Он не верит в чертовщину. Двойник? Галлюцинация. Кисть из тьмы? Метафора. Три дня? Бредовая идея, внушенная самому себе.

Он налил кипятка в кружку, бросил пакетик чая, сел за стол и уставился в одну точку на стене. Там, на выцветших обоях, висела небольшая фотография в рамке. Катя. Молодая, смеющаяся, с букетом полевых ромашек. Он смотрел на нее каждый день, привык, и боль давно уже превратилась в тупой, ноющий фон. Но сейчас, глядя на фото, он почувствовал что-то новое. Не боль. Скорее, пустоту. Словно эмоция, связанная с этим образом, была накрыта плотным, звуконепроницаемым колпаком. Он знал умом, что это его жена, которую он любил, в смерти которой был виноват. Но чувство вины, острое, выжигающее, стало каким-то приглушенным, далеким. Будто кто-то прикрутил ручку громкости его эмоций. Первый мазок. Стереть вину. Двойник говорил именно об этом. И он начал стирать.

От этой догадки ладонь, державшая кружку, дрогнула, и горячий чай пролился на стол. Алексей отдернул руку и зашипел от боли. Боль была настоящей. Кожа покраснела. Это привело его в чувство. Он резко встал, подошел к раковине, подставил руку под струю холодной воды. Физическая боль выступила якорем, подтверждением реальности происходящего. Но вместе с ней пришло и осознание: с ним действительно что-то делают. Меняют его. И это не метафора.

Он не мог сидеть сложа руки. Импульсивно он схватил телефон и набрал номер Марка. Галерист был единственным, кому он мог хоть как-то довериться, не боясь быть немедленно высмеянным. Гудки шли долго, один за другим. Наконец, в трубке раздался сонный, недовольный голос:

— Леша, ты вообще видел, сколько времени? Воскресенье, семь утра. У тебя совесть есть?

— Марк, мне нужна твоя помощь, — голос Алексея предательски дрогнул. — Это серьезно. Я попал в беду.

— Что случилось? Ты в больнице? В полиции? — сонливость в голосе Марка сменилась тревогой.

— Нет, я дома. Но… дело плохо. Я не могу объяснить по телефону. Ты можешь приехать? Прямо сейчас?

В трубке повисла пауза. Марк шумно вздохнул.

— Ладно. Через час буду. Поставь кофе.

Он повесил трубку. Алексей обессиленно опустился на стул. Час ожидания превратился в пытку. Он не знал, куда себя деть. Ходил по комнате из угла в угол, брал в руки вещи и ставил их обратно, включал и выключал свет. Ему казалось, что если он остановится, то услышит тихий шорох кисти, творящей свою разрушительную работу в его душе. Он попытался заснуть, но стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взором вставало лицо двойника — его собственное, состаренное, с выражением жуткого покоя. Сон не шел.

Марк приехал ровно через час, взъерошенный, с опухшим лицом, но с горячими круассанами из пекарни внизу. Он бросил пакет на стол и пристально посмотрел на Алексея.

— Ну и видок у тебя, — констатировал он. — Ты когда последний раз спал? Или ел? Ты похож на призрак.

Алексей махнул рукой и, запинаясь, начал рассказывать. Он старался говорить спокойно, последовательно, но помимо воли сбивался на эмоции. Он рассказал о странном звонке, о заказах, о ширме, о Голосе, о двенадцати картинах. А когда дошел до финала — до падающей ширмы, до двойника, до кисти, — заметил, как лицо Марка вытягивается, а в глазах появляется то самое, пугающее выражение, которое он так боялся увидеть. Выражение жалости, смешанной с уверенностью, что перед ним сумасшедший.

— Подожди, — Марк поднял руку, прерывая его на полуслове. — Давай по порядку. Ты говоришь, что закончил двенадцать картин для какого-то таинственного заказчика? И получил за это двенадцать миллионов долларов наличными? Где они? Покажи мне эти картины.

Алексей замер. Он не подумал об этом. Картин не было. Он написал их в той мастерской, в особняке, который исчез. Все двенадцать полотен, в которые он вложил столько сил, остались там. У него не было ни единого доказательства. Даже набросков в портфеле, который пропал.

— Они… Они остались там, — выдавил он. — В особняке. Но особняк исчез. Когда я очнулся, на его месте был лес.