Альтер М. – Портрет неизвестного (страница 3)

Но он не мог остановиться. Этот проект гипнотизировал его, как удав кролика. Дело было даже не в деньгах. Он чувствовал, что соприкоснулся с чем-то запредельным, с тайной, которая больше, чем просто человек за ширмой. Он ощущал себя инструментом в руках неведомого музыканта, и музыка, которую они извлекали, была страшной, но прекрасной в своей иррациональности. Он и хотел узнать правду, и панически ее боялся.

Настал день, когда была закончена двенадцатая картина. Она стала квинтэссенцией всего услышанного и прочувствованного. На ней не было ни единой фигуративной детали — лишь пульсирующий, черный овал в самом центре, окруженный ореолом холодного, серебристого сияния, которое, казалось, поглощало свет из комнаты, а не излучало его. Это была абсолютная, ничем не замутненная воля, готовая либо вобрать в себя весь мир, либо уничтожить его. Алексей отошел от мольберта, чувствуя полное опустошение. Он сделал это. Серия была завершена. Он стоял перед своим творением, и внезапно его охватил ужас. Ему показалось, что черный овал смотрит на него в ответ.

— Браво, Алексей Андреевич, — раздался голос Заказчика. Впервые за все время в нем слышалось неподдельное, живое чувство. Не удовлетворение, а скорее тихая, трепещущая радость, предвкушение. — Это именно то, чего я ждал. Вы превзошли все мои ожидания.

В руках Молчуна, который бесшумно возник в дверном проеме, появился металлический кейс. Он открыл его. Внутри, в специальных углублениях, тускло поблескивали тугие пачки стодолларовых купюр. Все двенадцать миллионов. Наличными. Алексей смотрел на деньги, но не чувствовал ничего, кроме усталости и гулкой пустоты в груди. Он кивнул, принимая плату, словно это был лишь мелкий, незначащий реквизит в завершившемся акте грандиозного спектакля.

— Контракт исполнен, — произнес он, не узнавая собственного, осипшего голоса. — Я могу быть свободен?

— Не спешите, — голос Заказчика стал шелковым, обволакивающим. — Наш основной контракт, да, завершен. Но я хочу предложить вам еще один. Последний. Самый важный.

Алексей напрягся. Он чувствовал подвох, как зверь чувствует приближение охотника. Воздух в комнате сгустился, стал вязким, дышать сделалось трудно.

— Какой? — спросил он, и слово упало в тишину, как камень в бездонный колодец.

— Я хочу, чтобы вы написали мой портрет. Настоящий. С натуры. Без ширмы. Лицом к лицу, — произнес Заказчик. Каждое слово было наполнено таким значением, таким всепоглощающим намерением, что у Алексея похолодели кончики пальцев. — В обмен я исполню любую вашу мечту. Самую сокровенную. Ту, о которой вы не решаетесь сказать даже самому себе.

Предложение ударило его наотмашь. Исполнить любую мечту? Это звучало как сказка, как бред сумасшедшего. Но он уже давно понял, что человек за ширмой — не сумасшедший и не шарлатан. Его власть, его ресурсы были почти безграничны. А мечта… Мечта, похороненная под грудой лет, прагматизма и разочарований, внезапно ожила, забилась раненой птицей под самым сердцем. Это не было желание славы или богатства. Это было то, что не купишь ни за какие миллионы. Это была возможность вернуть один миг из прошлого. Один-единственный, роковой миг, который сломал его жизнь и превратил из гения, каким он мог бы стать, в ремесленника.

Десять лет назад. Летний вечер, пахнущий тополиным пухом и разогретым асфальтом. Скромная съемная квартира, ставшая их первым семейным гнездом. Его жена, Катя, — легкая, светлая, с вечно смеющимися глазами, — на позднем сроке беременности. Он работал тогда над своей самой важной картиной, дипломной работой, которая должна была перевернуть мир. И перевернула… но не так, как он мечтал. Он был настолько поглощен холстом, настолько глух к окружающему миру, что не услышал ее тихий зов. Она просила вызвать скорую, начались преждевременные роды, а он, отгородившись наушниками, в упоении смешивал ультрамарин с жженой костью, пытаясь уловить оттенок предгрозового неба. Когда он наконец обернулся, она уже лежала без сознания. Скорая не успела. Он потерял и ее, и их неродившуюся дочь. В один миг. Из-за своей преступной, чудовищной одержимости.

С тех пор он жил с этой незаживающей раной. Все его мечты обратились в пепел. Он возненавидел живопись, ту самую страсть, что отняла у него мир. И он же за нее держался, потому что больше ничего не умел, потому что это было его проклятием и единственным способом не наложить на себя руки. С каждым годом боль притуплялась, но чувство вины никуда не исчезало, оно ушло глубоко в подполье сознания, отравляя каждую секунду существования, не давая радоваться, любить, творить. Его единственной, невозможной, самой тайной мечтой было все исправить. Вернуться в тот вечер. Оторваться от проклятого холста и услышать ее. Спасти их. Даже если бы это означало стереть самого себя из настоящего.

И вот теперь это сверхъестественное существо, этот демон, сидящий за ширмой, предлагает ему ключ от клетки, в которой он заперт десять лет. Предлагает невозможное в обмен на смехотворную, казалось бы, малость — просто портрет. Последний шаг за грань дозволенного.

— Вы… вы не можете этого сделать, — прошептал Алексей, отступая на шаг. Его трясло. — Это невозможно. То, о чем вы говорите, это не мечта. Это нарушение законов мироздания.

— Законы мироздания, — Голос усмехнулся. — Это всего лишь правила, написанные теми, у кого не хватило духу их нарушить. Я предлагаю вам сделку. Последнюю. Вы хотите получить свой второй шанс? Вы его получите. Мои возможности, повторюсь, значительно шире, чем вы думаете. Но и цена будет соответствовать. Увидеть меня — значит, принять на себя груз этого знания. Готовы ли вы заплатить такую цену?

Алексей стоял, шатаясь, словно под напором урагана. Две бездны смотрели друг на друга. Бездна его собственного отчаяния, его мучительной, невыносимой вины — и бездна, скрытая за черным деревом, бездна, которая манила и обещала покой через невероятное, чудовищное искупление. Он вспомнил глаза Кати, ее смех, тяжесть ее головы на своем плече. Вспомнил пустую детскую, которую так и не решился разобрать. Вся его прошлая жизнь, все его «после» было бесконечным криком в пустоту.

— Я согласен, — выдохнул он. Губы его пересохли и едва шевелились. — Я напишу ваш портрет. Лицом к лицу. Сделайте это. Верните тот день. Я согласен на все.

Тишина была ему ответом. Глубокая, звенящая, наполненная значением. Затем раздался тихий, механический звук. Он шел от ширмы. Секции черного дерева, украшенные резьбой, начали медленно, торжественно складываться, сдвигаться к стенам, открывая пространство, которое они так долго и ревностно скрывали. Алексей застыл, боясь вздохнуть, боясь моргнуть. Каждая секунда этого движения длилась вечность. Он вглядывался в открывающийся проем, в сгущающийся желтоватый свет, ожидая увидеть нечто. Он не знал что. Божество? Монстра? Старика, излучающего вековую мудрость?

Наконец, ширма пала полностью. Свет мягко заливал небольшую нишу. В ней, в простом деревянном кресле, сидел человек.

Художник увидел его и не понял.

Его мозг отказывался принимать увиденное, накладывая один образ на другой, пытаясь найти несоответствие, ошибку, обман зрения. Он смотрел на человека, сидящего в кресле, и видел собственное лицо.

Но не то лицо, которое он каждое утро видел в зеркале — усталое, осунувшееся, но все еще принадлежащее мужчине средних лет. Нет. На него смотрело его лицо, состаренное на тридцать лет. Глубокая паутина морщин изрезала лоб и щеки. Кожа обветрилась, стала пергаментной, пошла пигментными пятнами. Скулы заострились, придавая облику хищную, страдальческую выразительность. Волосы, когда-то русые, стали совсем седыми, редкими, словно зимний иней. Но самое страшное — глаза. Это были его собственные глаза, но дно их было заполнено такой леденящей бездной опыта, такой непроглядной тьмой пережитого, что Алексей почувствовал, как его ноги подкашиваются. Эти глаза видели то, что он не мог даже вообразить. Они смотрели на него с выражением спокойного, всезнающего, почти отеческого ужаса. Это был живой портрет его собственного будущего, ставший явью. Портрет, написанный временем, а теперь оживший во плоти.

Он хотел закричать, но горло сжал ледяной спазм, и он не издал ни звука. Воздух застрял в легких, отравленный невозможностью происходящего. Его двойник, его кошмар из плоти и крови, чуть склонил голову набок, и на его иссохших губах заиграла слабая, знакомая до боли улыбка. И он заговорил. Голос, который звучал все эти недели из-за ширмы, теперь исходил из этого рта, но он обрел новое, ужасающее качество. Это был голос самого Алексея, только постаревший, надтреснутый, пропитанный пылью десятилетий, но не вызывающий сомнений в своей принадлежности.

— Вот видишь, — произнес двойник тихо, почти ласково. — Ты уже написал меня. Все эти двенадцать картин. Каждую грань. Каждый страх. Ты смотрел в себя, не зная этого. Теперь — мой черед.

Он поднялся с кресла. Движения его были медленны, но исполнены неодолимой, гранитной силы. Он сделал шаг к окаменевшему Алексею.

— Теперь я напишу тебя, — произнес он, и в его голосе больше не было тепла. Только ледяная, неотвратимая констатация грядущей судьбы. — У тебя осталось три дня.