Альтер М. – Портрет неизвестного (страница 2)

— Я догадался, — ответил Алексей, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. Он смотрел на ширму, пытаясь разглядеть за ней хоть какой-то силуэт, хоть тень движения. Тщетно. Черное дерево, подсвеченное сзади тусклым, желтоватым светом, оставалось непроницаемым, как сама тайна. — Но я привык видеть натуру. Это… сложный для меня формат работы.

— Ваш профессионализм, Алексей Андреевич, широко известен в узких кругах. И я выбрал вас именно из-за вашего уникального дара. Вы умеете увидеть душу, скрытую за плотью. Глаза для вас — не главное. Разве не так? Я глубоко изучил ваш ранний период творчества. Ваш «Автопортрет в сумерках», ваша «Девушка с зашитым ртом»… Там, за внешней оболочкой, пульсирует такая бездна, которую редкий мастер способен уловить и перенести на холст. Я хочу, чтобы вы написали не мое лицо. Я хочу, чтобы вы написали мою суть. То, что скрыто за лицом. То, что я сам хочу увидеть вашими глазами.

Слова Заказчика падали, как тяжелые камни в стоячую воду, расходясь кругами беспокойства в душе Алексея. Он редко вспоминал свои ранние работы. Тот период был наполнен болью, голодом, безумной, всесжигающей одержимостью. Он писал тогда не на продажу, он выплескивал на холст собственные демоны, и они получались живыми, страшными в своей обнаженной правдивости. Откуда этот человек мог знать о них? Те картины видели единицы, они никогда не выставлялись в галереях. Одна, «Девушка с зашитым ртом», и вовсе пропала много лет назад, украденная из его первой, дешевой мастерской.

— Откуда вам известно о тех работах? — спросил он, и на этот раз его голос предательски дрогнул.

— Я знаю о вас все, что имеет значение, — последовал ответ. — Мои возможности, Алексей Андреевич, значительно шире, чем вы можете себе представить. И мои предложения всегда конкретны. Я предлагаю вам контракт. Вы будете приезжать сюда в любое удобное для вас время. Вам будет предоставлена лучшая мастерская, лучшие материалы. Все это, — голос сделал микроскопическую, но ощутимую паузу, — за ширмой. Вы будете писать меня, слушая мой голос, наблюдая за тенями, которые я буду создавать, ощущая мое присутствие. И вы напишете не лицо, а портрет моей личности. Двенадцать картин. Двенадцать граней. Двенадцать моих состояний. Плата — один миллион долларов за каждую завершенную работу.

Цифра повисла в воздухе, ударив Алексея сильнее, чем любое физическое воздействие. Двенадцать миллионов. Это было не просто богатство. Это была свобода. Абсолютная свобода от долгов, от необходимости унижаться перед толстосумами, вымаливая заказы на их уродливые парадные портреты. Это была возможность навсегда закрыть эту проклятую мастерскую, уехать в Италию, к свету, дышать, начать писать для себя, воскресить того, прежнего Алексея, который умер, задавленный нуждой. Перед его мысленным взором всплыли картины: не пафосные портреты, а то, что он мечтал написать, — свет, пронизывающий оливковые рощи, танец морских волн, лицо спящего ребенка. Свобода. Искупление через искусство. Но цена…

— Это безумие, — прошептал он, скорее себе, чем невидимому собеседнику. — Я не могу писать того, кого не вижу. Это ремесло, а не магия.

— А вы попробуйте, — голос Заказчика стал тише, интимнее, в нем появились вкрадчивые, гипнотические ноты. — Именно магия меня и интересует. Я не верю в ремесленников. Я верю в проводников. Вы будете моим проводником к самому себе. Или откажетесь. Прямо сейчас. Скажите «нет», и вас отвезут обратно, к вашим долгам, к вашим чиновникам в медалях, к вашей тоске по несбывшемуся, которая с каждым днем будет высасывать из вас жизнь, пока вы не станете сухой, выпотрошенной оболочкой. Решать вам.

И Алексей не смог сказать «нет». Соблазн был слишком велик, а червоточина отчаяния — слишком глубока. Он согласился. Кивнул, забыв, что его не видят, и произнес глухое «да». С этого момента начался его личный спуск в лабиринт, из которого, как он позже поймет, не было выхода.

Так начались сеансы. Жизнь Алексея разделилась на две неравные, несообщающиеся части. Одна — серая, плоская, ставшая почти невыносимой в своей пресности: его квартира, шум улиц, звонки кредиторов, которые он теперь игнорировал с брезгливым пренебрежением, витрины магазинов, залитые искусственным светом. Другая — насыщенная, темная, вибрирующая от незримого напряжения, жизнь в особняке Заказчика. Цербер-водитель, которого Алексей про себя окрестил Молчуном, приезжал за ним в назначенный час, всегда вовремя, всегда с черной повязкой в руке. Дорога, темнота, гравий, запах хвои — этот ритуал стал привычным, почти успокаивающим. А затем — холл, ширма, и Голос.

Мастерская, которую ему предоставили, располагалась в просторной зале, смежной с холлом. В ней было все, о чем художник может только мечтать, и даже больше. Мольберты из красного дерева, вращающиеся платформы, гигантский, во всю стену, стеллаж с холстами любого зерна и плетения, батареи баночек с пигментами, редчайшими минералами, растертыми в пыль, связующие вещества, о существовании которых Алексей только читал в старинных трактатах. Отдельно, в стеклянном шкафу с климат-контролем, хранились кисти — колонковые, беличьи, из барсучьего волоса, тонкие, как иглы, и широкие, как ладони. Это был арсенал демиурга, готовый к сотворению миров. Однако главный элемент — натура — оставался сокрыт.

Ширма, разделявшая мастерскую на две неравные части, была его постоянным немым партнером. Заказчик всегда находился за ней. Алексей слышал его дыхание, тихое, размеренное, иногда шаги, скрип паркета, шорох одежды. Иногда тени начинали свой загадочный танец. Заказчик управлял светом: то усиливал лампу у себя за спиной, то гасил ее, создавая глубокие провалы, то направлял луч таким образом, что на матовой поверхности ширмы вырисовывались контуры. Но контуры эти были текучи, ускользающи, они словно издевались над Алексеем, не давая зацепиться взглядом. Это была пытка дразнящей близостью образа.

Первые дни он провел в ярости и отчаянии. Как можно поймать суть того, что не имеет формы? Он делал набросок за наброском, рвал их, топтал, швырял уголь. Он пытался спорить, требовать хоть малой толики информации.

— Опишите себя! — вскричал он на третьем сеансе. — Хотя бы словесно! Цвет ваших глаз, форма носа!

— Слова — это ложь, Алексей Андреевич, — ответил Голос с тенью сожаления. — Они лишь якоря для разума, не дающие ему плыть в правильном направлении. Глаза… Что есть глаза? Стекловидное тело, радужка. Это не я. Ищите глубже. Слушайте интонацию. В ней больше меня, чем в отражении в зеркале.

И Алексей начал слушать. Он погружался в голос Заказчика, словно в темный омут. Тот рассказывал истории — странные, противоречивые, обрывки воспоминаний, которые не складывались в единую биографию. Однажды он поведал о том, как мальчишкой смотрел на звезды в пустыне Атакама, где небо было черным, как сажа, и звезды, казалось, кричали в безмолвной агонии. В другой раз — о том, как старый ростовщик в Марракеше учил его различать запахи тридцати шести сортов шафрана, один из которых был ядовит. Эти истории, полные экзотики и скрытой угрозы, завораживали Алексея. Он переносил их на холст. Но не сюжеты, нет. Он пытался передать ощущение: ледяное, колючее сияние звезд из первой истории породило серию мазков, словно острых осколков стекла, впивающихся в черноту фона. Пряный, дурманящий аромат шафрана из второй вылился в буйство теплых, охристых и кроваво-красных тонов, перетекающих друг в друга вязкими, маслянистыми волнами.

Так появились первые картины. Они были абстрактны, но в то же время пугающе конкретны в своем эмоциональном посыле. Алексей сам не понимал, как у него это получается. Он словно становился сейсмографом, улавливающим подземные толчки чужой, огромной и темной души. Заказчик, видя готовые работы, молчал по нескольку минут. Затем произносил одну и ту же фразу: «Еще. Следующую». И в его голосе не было ни похвалы, ни критики, только глубокое, почти ритуальное удовлетворение, словно он был жрецом, наблюдающим за тем, как прорицатель верно толкует дым жертвенного костра.

С каждым новым сеансом Алексей чувствовал, как меняется он сам. Тишина и полумрак особняка проникали в него, оседали на дне души тяжелым осадком. Внешний мир становился все более иллюзорным, а реальностью был только этот зал, голос и то, что рождалось под его кистью. Он заметил, что его собственные сны стали ярче, насыщеннее, но и кошмарнее. Ему снились лабиринты из черного дерева, бесконечные анфилады комнат, в которых он искал выход, и везде его преследовала одна и та же тень — огромная, бесформенная, заслоняющая свет. Просыпаясь, он не чувствовал отдыха. Лишь липкий страх и странное, щемящее чувство, будто он что-то забыл, что-то жизненно важное, что находится прямо за порогом сознания.

Личные отношения, которых и так было немного, сошли на нет. Его старый друг, галерист Марк, как-то зашел к нему в мастерскую, ужаснулся неопрятности и затворничеству Алексея и попытался вытащить его на люди, но наткнулся на глухую стену отчуждения. «Ты себя в зеркало-то видел?» — спросил он тогда, и в его глазах промелькнуло неподдельное беспокойство. Алексей посмотрел. Из зеркала на него глядел осунувшийся человек с темными кругами под глазами, с беспокойным, бегающим взглядом, в котором застыло выражение постоянного внутреннего напряжения. Он казался себе свечой, которую жгут с двух концов, и воск его души плавился, капая раскаленными каплями в неведомую пустоту.