Альтер М. – Портрет неизвестного (страница 1)
Альтер М.
Портрет неизвестного
Глава 1. Голос, облекающий плоть в тишину
Дождь начался внезапно, словно само небо решило обрушить на город всю накопленную за душное лето сырость в один миг. Косые струи хлестали по тротуарной плитке, разбиваясь о нее с тихим, но настойчивым шипением, превращая улицы в мутные реки, несущие сорванные листья и отражения фонарей. Алексей стоял у окна своей мастерской, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как вода заливает мир снаружи, делая его размытым, нереальным, похожим на неудавшийся акварельный набросок. В такие моменты реальность теряла четкие грани, и это было созвучно его внутреннему состоянию — ощущению, что он сам постепенно размывается, теряет контуры, становится лишь тенью того художника, которым когда-то мечтал стать.
Мастерская, пропахшая скипидаром, льняным маслом и застарелой пылью, была его убежищем и его тюрьмой. Высокие потолки, когда-то пленявшие обилием воздуха и света, теперь давили, казались сводами склепа, где были погребены его нереализованные амбиции. Холсты, повернутые к стене, напоминали надгробия. Те, что стояли на мольбертах, были не лучше — заказные портреты, лишенные души, написанные механически точно, но без искры. Лица чиновников, их жен, чьи жеманные улыбки он научился воспроизводить с фотографической точностью, пресыщенных наследников, желавших видеть себя в образе античных героев. Он давал им то, что они хотели, — лесть, застывшую в масле, и с каждым таким заказом чувствовал, как что-то важное, живое умирает в нем самом. Некогда он верил, что кисть — продолжение его души, что через живопись он сможет говорить с миром о самом сокровенном. Теперь кисть стала всего лишь инструментом, продолжением банковского счета, который неумолимо таял, подтачиваемый долгами и воспоминаниями о несбывшемся.
Телефонный звонок разорвал тишину, пропитанную шелестом дождя, резко и требовательно. Алексей вздрогнул, отлепился от окна и, поеживаясь от холода, подошел к заляпанному краской столу, где среди тюбиков и кистей вибрировал старый смартфон. Номер был незнакомым — длинная цепочка цифр, не принадлежавшая ни одному из городских операторов. Поколебавшись секунду, он нажал «принять».
Голос в трубке был странным. Он не был низким или высоким, молодым или старым. Он был никаким — и в то же время наполненным до краев спокойной, уверенной силой. Этот голос не просил, не предлагал, он сообщал, словно зачитывал давно известный обоим абзац из некоего негласного договора.
— Алексей Андреевич Белов? Художник-портретист.
Это не было вопросом. Утверждение, лишенное интонации любопытства. Так говорят с фактами, с вещами, местоположение которых хорошо известно. Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к сквозняку из оконной рамы.
— Да, я слушаю, — ответил он, стараясь придать своему тону нейтральность, которая, впрочем, тут же показалась ему самому фальшивой.
— Мой доверитель желает сделать вам заказ. Серия картин. Тема — портрет. Условия и оплата обговариваются при личной встрече. Машина будет ожидать вас завтра в девять утра у подъезда вашего дома. Адрес нам известен. Прошу вас не опаздывать. Мой доверитель не переносит непунктуальности.
— Постойте, — Алексей почувствовал раздражение, смешанное с тревогой. — Что за доверитель? О какой серии речь? Я не берусь за работу, не зная хотя бы приблизительного объема и… Я не привык, чтобы мне назначали встречи, не спросив моего согласия.
— Ваше согласие, Алексей Андреевич, дело решенное, — в бесплотном голосе, казалось, проскользнула тень усмешки, настолько мимолетная, что он не был уверен, не померещилось ли ему. — Сумма вознаграждения, которую вы услышите, снимет все ваши возражения. Уверяю вас. Всего доброго.
В трубке раздались короткие гудки. Алексей так и остался стоять посреди мастерской с телефоном в руке, глядя на залитое дождем окно, по стеклу которого теперь стекали уже не только капли, но и дорожки тревоги. Он знал, что поедет. Не из любопытства, не из гордости. Из безысходности, тонкой, как паутина, но прочной, как стальной трос. Долги, неоплаченные счета, необходимость покупать дорогие лекарства — все это сжималось вокруг него удушающим кольцом, и этот звонок, каким бы зловещим он ни казался, был шансом. Возможно, последним.
Утро следующего дня выдалось стерильно-чистым, словно дождь вымыл из мира не только пыль, но и все краски. Солнце светило ярко, но без тепла, как на переэкспонированной фотографии. Ровно в девять у входа в его старую пятиэтажку, тихо урча двигателем, стоял автомобиль. Он был черным, тяжеловесным, идеально отполированным, и в его формах не было ни грамма легкомыслия. Это была машина-сейф, машина-крепость, отрезанная от внешнего мира тонированными стеклами. Задняя дверца распахнулась сама собой, словно приглашая в пасть зверя. Алексей, сжимая в руке небольшой портфель с альбомом и карандашами — привычка, от которой он не мог отказаться, — сел в прохладный кожаный салон.
За рулем сидел человек, которого язык не поворачивался назвать просто водителем. Скорее, это был цербер, страж порога. Широкие плечи, обтянутые дорогой темной тканью, бритый затылок, переходящий в мощную шею, взгляд в зеркале заднего вида — спокойный, оценивающий, лишенный всякого выражения. Он не проронил ни слова за всю дорогу. Лишь один раз, не оборачиваясь, протянул Алексею плотный черный шарф, сложенный в несколько раз.
— Что это? — спросил Алексей, беря ткань. Она была мягкой, невесомой, но абсолютно непрозрачной.
— Завяжите глаза, — произнес водитель. Голос у него оказался неожиданно глухим, словно он говорил из-под толщи воды. — Таковы правила.
Возражать было бессмысленно. Алексей, чувствуя себя последним глупцом, согласившимся на сомнительную авантюру, подчинился. Мир погас. Остались только звуки: ровный гул мотора, редкие гудки других машин, которые становились все тише по мере того, как они, судя по всему, покидали город, шорох шин, сменившийся хрустом гравия. Сколько они ехали — час, два? — он не мог определить. Время в темноте течет иначе, оно становится вязким и непредсказуемым. Пару раз Алексей порывался заговорить, спросить хоть что-то, но глухая стена молчания, исходившая от водителя, была столь ощутимой, что слова застревали в горле.
Наконец, машина плавно остановилась. Двигатель затих. Послышался звук открывающейся двери, и чья-то крепкая рука взяла его за локоть, помогая выбраться наружу. Под ногами захрустел все тот же гравий. Воздух был иным — густым, влажным, напоенным запахом хвои и прелых листьев. Где-то в вышине, судя по звуку, ветер играл с кронами высоких деревьев. Они находились в лесу, вдали от города.
— Можете снять, — произнес все тот же глухой голос.
Алексей стянул шарф и зажмурился от яркого, хоть и рассеянного кронами, света. Перед ним стоял особняк. Или, вернее, то, что этим словом пыталось притвориться. Архитектура здания была странной, почти провокационной в своей несочетаемости. Массивный каменный цоколь, переходящий в стены из темного, почти черного дерева, асимметричные остроконечные башни, напоминающие готические шпили, соседствовали с огромными, почти во всю стену, окнами из матового стекла, за которыми угадывалось лишь смутное свечение. Здание не выглядело старым, но от него веяло такой вековой тяжестью, такой устоявшейся, вросшей в землю силой, что казалось, оно стояло здесь задолго до того, как появились первые деревья этого леса.
Цербер-водитель молча указал на высокую, обитую металлом дверь и, развернувшись, сел обратно в машину. Помощи ждать не приходилось. Алексей глубоко вздохнул, поправил портфель и направился ко входу. Дверь, словно почувствовав его приближение, бесшумно отворилась внутрь. Перешагнув порог, он оказался в пространстве, которое полностью вытеснило из памяти образ наружного леса.
Это был холл. Но не тот безликий, стерильный атриум дорогих отелей. Это было место, обставленное с мрачной, музейной роскошью. Стены, задрапированные тканями глубокого бордового цвета, поглощали свет немногочисленных ламп, отчего помещение тонуло в теплом, почти осязаемом полумраке. Пол из темного мрамора с белыми, похожими на застывшие всполохи молний, прожилками, был отполирован до зеркального блеска. В глубоких нишах на постаментах стояли античные бюсты — из белого мрамора, с пустыми глазницами, смотрящими в вечность. Их немое присутствие давило на плечи, заставляя съеживаться, ощущать себя незваным гостем в обители неведомых, равнодушных богов. В центре холла, от пола и почти до потолка, возвышалась странная конструкция — массивная ширма из цельного черного дерева, покрытая искусной, но пугающей резьбой. Отсюда невозможно было разглядеть, что за ней, но она, несомненно, была сердцем этого дома, его алтарем, скрывающим главное божество.
— Вы точны. Это похвально.
Голос раздался откуда-то из-за ширмы. Тот самый голос. Никакой. Всепроникающий. Он не был громким, но резонировал в пространстве, проникая, казалось, в каждую клеточку тела, заставляя вибрировать кости. Алексей вздрогнул и невольно сделал шаг назад, но остановил себя усилием воли.
— Прошу меня простить за столь… эксцентричные меры предосторожности, — продолжал голос. В нем не было и тени извинения, скорее, констатация факта, продиктованного не необходимостью, а прихотью. — Мое имя не имеет значения. Можете называть меня Заказчиком, а можете — как вам будет угодно. Я тот, кто желает, чтобы вы написали мой портрет. Точнее, серию портретов.