Альтер М. – Почта мертвых (страница 3)

Стук, разбудивший его ночью, был реален. Ящик был полон.

И работы у нового почтальона Мёртвого Лога становилось куда больше, чем он рассчитывал.

Глава 2. Серые конверты

Утро начиналось с тишины — глухой, ватной, какая бывает только глубокой осенью, когда даже птицы не поют. Глеб спустился по скрипучей лестнице, кутаясь в свитер. В доме было холодно, пахло остывшей золой и вчерашним чаем. Он ожидал увидеть Северьяныча за столом, но комната оказалась пуста, лишь на столешнице, придавленная кружкой, лежала записка: «Ушёл по делам. Вернусь к обеду. Почту разнесёшь сам. Маршрут на листе. Серые конверты не трогай. С.».

Глеб взял лист. Это была карта, нарисованная от руки, — корявые линии улиц, квадратики домов с номерами. Некоторые номера были обведены кружками, и возле каждого стояла пометка: «жив», «жив», «пуст», «жив». Треть домов значилась как «пуст». Почти все кружки сопровождал крестик — по-видимому, те самые дома, где имелись ящики «для мёртвых». Маршрут пролегал от почтового отделения до околицы и обратно, захватывая тропу, ведущую за холм к бывшим хуторам.

Рядом с картой лежала стопка сегодняшней корреспонденции: местная газета «Уездный вестник» десятидневной давности, два рекламных проспекта удобрений, помятый конверт с квитанцией на имя некой Антонины Гореловой и три обычных письма без обратного адреса. И отдельно, на краю стола, по-прежнему возвышалась горка серых конвертов. Глеб насчитал семь штук. Они лежали неподвижно, но само их присутствие заставляло воздух в комнате казаться тяжелее.

Он наспех выпил чаю, жуя чёрствый хлеб, найденный в буфете. Мысли путались. Ночной стук в дверь, обнаруженное под кроватью письмо безумного почтальона, слова старика — всё это смешалось в тревожный коктейль. Но дневной свет, даже скупой и серый, всегда расставляет вещи по местам. Сейчас, при свете дня, страхи казались надуманными. Мало ли кто мог стучать ночью? Деревенские жители, например. Привыкли с вечера почту сдавать, не зная, что отделение закрыто. А письмо под кроватью? Предыдущий жилец был явно болен душевно. Психоз, развившийся от одиночества. Всё объяснимо.

Глеб надел куртку, взвалил на плечо почтовую сумку — тяжёлую, пахнущую кожей и пылью — и вышел на крыльцо.

Деревня днём выглядела иначе, но не менее странно. Туман, что окутывал низину, рассеялся лишь частично, оставив рваные клочья в кронах яблонь и на крышах сараев. Улица была по-прежнему пуста, но теперь Глеб заметил детали, ускользнувшие вчера: заколоченные колодцы, покосившиеся кресты на воротах, пучки сухих трав, развешанные над дверями. Воздух был сырым и холодным, проникающим под одежду липкой испариной.

Первым домом по маршруту значился дом номер три — тот самый, с перевёрнутой куклой на дорожке. Глеб невольно замедлил шаг. Калитка всё так же была приоткрыта. Кукла лежала на прежнем месте, но теперь ему показалось, что её тряпичное тело слегка изменило позу — одна рука, оторванная, переместилась ближе к голове. Разумеется, ерунда. Ветер, животные... мало ли.

Он толкнул калитку и вошёл во двор. Под ногами захрустел гравий. Сад здесь был запущен, кусты смородины разрослись в непролазную чащу, а старая яблоня протягивала к окнам голые, скрюченные ветви. Ставни дома были не синими, а чёрными — выкрашенными дёгтем или просто почерневшими от времени. Они были плотно закрыты.

На стене у двери висело два почтовых ящика. Один — обычный, жестяной, выкрашенный в зелёный цвет. Другой — пониже, узкий, с медной щелью, потемневшей от патины. Тот самый.

Глеб постоял, разглядывая медную прорезь. Она была широкой, достаточной для плотного конверта. Внутри было темно, и от ящика тянуло холодом, словно тот соединялся с каким-то подземным пространством. Он отвёл взгляд, встряхнул головой и опустил в зелёный ящик газету для семьи Кривцовых (теперь он знал фамилию из ночного письма). Медный ящик он не тронул. Да и незачем — серые конверты Северьяныч велел не разносить.

Едва он отошёл на несколько шагов, как услышал за спиной скрип. Глеб обернулся. Дверь дома номер три медленно, беззвучно приоткрылась. В тёмной щели на мгновение мелькнуло что-то бледное — лицо или рука, — и тотчас исчезло. Он замер, ожидая, что кто-то выйдет, но дверь осталась неподвижной, лишь чёрная щель зияла немым приглашением. «Нервы», — прошептал Глеб себе под нос и пошёл дальше, стараясь не ускорять шага.

Второй дом. В нём, судя по пометкам, жила та самая Антонина Горелова, которой предназначалась квитанция. Калитка была заперта на проволочную петлю. Пришлось звать. Глеб постучал в окно, и через минуту на порог вышла грузная женщина в тёмном платке и засаленном фартуке. Лицо у неё было землистого цвета, с отёками под глазами, а взгляд — отсутствующий, устремлённый куда-то сквозь пришельца.

— Здравствуйте, — Глеб изобразил приветливость. — Я новый почтальон. Вам квитанция.

Женщина молча взяла бумагу, даже не взглянув на неё. Губы её зашевелились беззвучно, а потом она внезапно схватила Глеба за рукав. Пальцы у неё были холодные и цепкие.

— Ты ему скажи, — просипела она, — чтоб больше не писал. Не надо. Не надо больше.

— Кому? — опешил Глеб.

— Ему. Который в сером. Он каждую пятницу шлёт. А у меня ответа нету. Скажи, пусть прекратит.

Она отпустила его и, пятясь, скрылась за дверью. Засов лязгнул. Глеб остался стоять, чувствуя, как сердце снова даёт сбой. Серый конверт. Пятница. Она говорила о письмах из той самой стопки. Но как она могла о них знать, если Северьяныч не разносил их при нём?

Остальные дома по улице прошёл почти на автомате. Где-то двери не открывали вовсе, где-то выходили такие же молчаливые, отрешённые жители. Он насчитал ещё четверых: сгорбленного старика с бельмами на глазах, который, не сказав ни слова, вырвал газету у него из рук и захлопнул дверь; молодую женщину с исхудавшим лицом, качавшую на руках завёрнутый в тряпьё свёрток (Глеб не был уверен, ребёнок ли это, — из свёртка не доносилось ни звука); сутулого мужика, который принял конверт, понюхал его и, кивнув, скрылся в сарае. Все они двигались замедленно, говорили невпопад, а их глаза избегали прямого контакта.

Улица заканчивалась покосившимся домом с заколоченными окнами. На нём тоже висели два ящика. Глеб, сверившись с картой, убедился, что дом значится пустым. Но что-то заставило его задержаться. Зелёный ящик был забит рекламными листками, пожелтевшими и покоробившимися от сырости. А медный, наоборот, был девственно чист, только из щели торчал уголок бумаги.

Он не удержался. Подошёл ближе. Из прорези выглядывал краешек конверта — не серого, а обычного белого. Конверт был запечатан сургучом, на котором виднелся оттиск — всё та же буква «М» в овале, что и на серых конвертах. Глеб потянул за уголок. Бумага поддалась с лёгким шорохом.

На конверте не было ни марки, ни адреса — только одно слово, выведенное знакомым нервным почерком: «НЕ ВСКРЫВАТЬ». По спине пробежал мороз. Почерк принадлежал предыдущему почтальону, Гнедину. Тому самому, что «съехал».

Глеб сунул конверт в карман, сам не зная зачем. Словно какая-то сила велела ему это сделать. И поспешил прочь от пустого дома.

За околицей тропа уходила в поле, а затем — в пологий подъём к невысокому холму, за которым, по словам Северьяныча, располагались бывшие хутора. Дождь перестал, но небо оставалось низким, брюхатым, цепляющим серыми космами верхушки сосен. Идти было тяжело: глина налипала на ботинки, ноги скользили. Чем дальше он уходил от деревни, тем сильнее ощущал давящую тишину. Птицы замолкли. Даже ветер стих. Мир замер, словно перед грозой.

На полпути, возле покосившегося столба с обрывками проводов, он увидел человека. Тот стоял на краю тропы, вжимаясь в кусты, и смотрел на Глеба. Это был мальчик лет десяти, одетый в не по размеру большой ватник и шапку-ушанку, надвинутую на самые брови. Лицо у него было бледное, обветренное, с ярким румянцем на щеках — единственным живым пятном.

— Здравствуй, — Глеб остановился перевести дух. — Ты с хуторов?

Мальчик не ответил. Он рассматривал Глеба с тем же странным, оценивающим выражением, что и старуха накануне.

— Я почтальон, — продолжил Глеб, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Несу почту. Мне нужны дома за холмом. Подскажешь, кто там живёт?

Мальчик медленно, почти механически, поднял руку и указал вперёд. Движение было плавным, заученным.

— Там тётя Дарья живёт. И дядя Егор. Только они не говорят. Не любят говорить.

— Понятно, — Глеб натянуто улыбнулся. — А ты чей?

— Я ничей, — ответил мальчик, и в его голосе прозвучала такая бесконечная, недетская тоска, что у Глеба перехватило дыхание. — Я здесь жду. Мне обещали письмо. Пятьдесят лет обещают. А письма всё нет.

— Какое письмо?

— От мамы. Она уехала. Сказала: напишу. А потом пожар был. Все сгорели. Но мама обещала. Я жду.

Глеб сглотнул. Пятьдесят лет. Мальчику на вид было не больше десяти. Очередной плод его расшатанных нервов или очередная деревенская загадка.

— А как тебя зовут?

— Митей звали. Теперь никак. Письмо принеси. Я в логу жду, где верба кривая.

Мальчик попятился в кусты и исчез с тихим шорохом, словно его и не было. Глеб стоял, вцепившись в лямку сумки, и чувствовал, как живые, понятные объяснения тают одно за другим. Деревня больна. Не только домами, не только землёй — она больна временем, застрявшим в той самой точке пятьдесят лет назад, когда случился пожар. И все эти люди — и старуха, и тётя Дарья, и мальчик Митя — они не вполне живы. И не вполне мертвы.