Альтер М. – Почта мертвых (страница 2)

Глеб пролистал несколько страниц. Записи становились всё более отрывочными, нервными. Почерки менялись, словно книгу вели много лет разные люди. В одном месте на полях было выведено дрожащей рукой: «Не спрашивай почему. Просто доставляй». И ниже, другими чернилами, с сильным нажимом: «Молчание — единственная защита».

Глеб захлопнул книгу. Ему стало неуютно, по спине пробежал холодок. Глупые суеверия, не более. Заброшенная деревня, старики, скука — вот где корень этих записей. Люди сходят с ума от безделья и начинают видеть то, чего нет.

Вернулся Северьяныч с закопчённым чайником. Поставил на стол две щербатые кружки, жестянку с заваркой, сахар в бумажном кульке.

— Угощайся, — он налил кипяток, и комнату наполнил горьковатый аромат трав. — В доме обживёшься наверху. Комнатка там есть, кровать, печка. Бельё найдёшь в сундуке. Только матрас проветрить надо — прежний жилец долго болел.

— А где он сейчас?

Северьяныч помедлил, помешивая чай щепкой.

— Съехал. Сказал, дела в городе. Письмо прислал потом. Заказное.

Старик поднял свои бледные глаза на Глеба, и на мгновение тому почудилось в них нечто, похожее на насмешку. А может, и нет. Свет от свечи плясал, искажая черты.

— Ты главное запомни устав, Глеб Велесов, — продолжал Северьяныч, выделяя каждое слово. — В ящик «для мёртвых» писем не клади. Не ошибись. Та корреспонденция с пометкой. Если увидишь такой конверт — неси мне. Это не твоя забота. Перепутаешь — беды не оберёшься.

— Что за ящик «для мёртвых»? — Глеб усмехнулся. — Красивое название.

— А ты не смейся. В каждой избе их два. Один для живой почты — газеты, квитанции. Другой, что пониже, с медной щелью, для иной. Видел, у нас на крыльце синий висит? Вот то же и у людей. Только мы на тот ящик давно не смотрим. Просто знай, что он есть.

— Кому же тогда письма? — Глеб всё ещё воспринимал услышанное как часть местного фольклора. — Тем, кто пятьдесят лет как умер?

Он ожидал услышать в ответ смех или раздражение, но Северьяныч лишь молча отхлебнул чаю и аккуратно поставил кружку на стол. Стало слышно, как на чердаке скребётся мышь.

— Ты спросил. Я ответил. — Голос старика сделался жёстким. — А верить или нет — дело твоё. Много вас тут таких было, молодых да борзых. Одни просто сбегали, другие... уходили иначе. Но ты — новый почтальон. Пока не ушёл — работай.

Глеб почувствовал, как внутри поднимается холодная волна. Не страх, скорее предчувствие того, что его план «исчезнуть» завёл его куда-то глубже, чем он рассчитывал.

— А можно вопрос? — осторожно начал он.

— Попробуй.

— Почему деревня так называется? Мёртвый Лог...

Северьяныч долго смотрел на язычок пламени свечи, и лицо его казалось застывшей маской. Наконец он заговорил, и голос его звучал теперь глухо, словно из-за стены.

— Была тут когда-то большая деревня, не то что ныне. Сотни дворов. Жили людно, богато. Речка была, мельница. А потом случился пожар. Страшный, какого никто не упомнит. Ветер поднялся — и в час всё выгорело. Люди не спаслись почти. Те, кто уцелел, ушли отсюда навсегда. Только пепелище осталось да лог — балка такая на закате. Говорят, там тела лежали штабелями, потому что хоронить было некому. Вот и назвали Мёртвый Лог. Со временем деревня отстроилась, но уже другая. Дома возвели заново, а вот покойников не упокоили толком. Так и лежат в той балке, на освящённой земле не захороненные.

Он замолчал. Тишина в комнате стала плотной, как вата. Глеб сглотнул. Рассказ был мрачным, но исторически правдоподобным. Много таких деревень сгорело в прошлом веке.

— А письма? — спросил он тихо. — Они кому? Им?

Северьяныч поднялся рывком, словно разговор утомил его.

— Хватит. Поздно уже. Завтра покажу тебе участок и расскажу про маршрут. А сейчас иди спать. Комната твоя на втором этаже, дверь прямо по лестнице.

Старик взял свечу и пошёл к выходу из комнаты. У порога остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— И запомни: не открывай те письма. Никогда. Даже если покажется, что внутри что-то очень важное. Даже если услышишь, как они шепчут. Даже если тебе покажется, что они ждут тебя. Не открывай. Иначе — сам станешь отправителем.

Он вышел, и шаги его стихли в конце коридора. Глеб остался один. Свеча, оставленная на столе, оплывала, роняя восковые слёзы. Слова старика всё ещё висели в воздухе, пропитывая его липкой, иррациональной тревогой. Какая-то часть сознания Глеба по-прежнему улыбалась, убеждая, что всё это — спектакль для запугивания новичка, местная традиция. Но другая, глубинная, первобытная часть вспоминала старуху на скамейке, пустые глазницы окон, перевёрнутую куклу, запах увядших лилий.

Он взял лампу и поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Комнатка оказалась маленькой, с низким потолком и одним окном, выходящим на задний двор. Возле окна стояла железная кровать с панцирной сеткой, в изголовье — старый сундук, обитый полосами ржавого железа. В углу печь-голландка, холодная, давно не топленная. На подоконнике — засохшая герань в треснувшем горшке.

Глеб зажёг свечу в найденном на сундуке подсвечнике, застелил кровать свежей простынёй из сундука (ткань пахла затхлостью, но была сухой) и, не раздеваясь, лёг поверх одеяла. Спать не хотелось. В голове шумело после долгой дороги, в висках стучала кровь.

Он пытался думать о чём-то обыденном: о том, как утром затопит печь, найдёт дровяной сарай, попросит у Северьяныча продуктов, наладит более-менее сносный быт. Но мысли раз за разом соскальзывали к странным предостережениям, к амбарной книге, к тому, что ждало его в этих молчаливых домах. Почему никто из жителей не вышел встретить нового почтальона? Почему деревня кажется вымершей, хотя, по словам старика, здесь ещё живут?

Свеча догорела до середины, и он уже потянулся, чтобы задуть её, когда взгляд его упал на что-то белое, выглядывающее из-под кровати. Глеб свесился, пошарил рукой и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул.

Это был бланк почтового отправления, старый, пожелтевший, с оттиском сургучной печати на месте склейки. Но письмо было вскрыто. Чернила, которыми заполняли адрес, расплылись от влаги, но разобрать было можно: «Мёртвый Лог, Третий дом от колодца, Кривцовым». В графе «отправитель» значилось: «Гнедин Пётр Сергеевич, почтальон».

Глеб поднёс лист ближе к свече. Внутри бланка сохранился обрывок послания. Почерк был торопливым, прыгающим, буквы налезали друг на друга. Текст обрывался на середине фразы:

«...и сказал я Ему: зачем Ты молчишь? Я ведь слышу их по ночам, все пятьдесят голосов. Они просят передать, просят ответа. Тот, что в пятом доме, сказал мне, что я теперь тоже должен отправить письмо. Что адресат уже ждёт. Я не хочу, но рука сама тянется к бумаге. Если ты это читаешь, значит, я не сумел. Значит, конверт заклеен. Не повторяй моей...»

На этом текст обрывался. Ниже шли бессмысленные каракули, нанесённые с такой силой, что перо прорвало бумагу в нескольких местах. Бумага хранила бурые пятна, похожие на следы засохшей крови.

Глеб скомкал письмо и швырнул в угол. Сердце колотилось где-то у горла. Мало ли что пишут сумасшедшие. Предыдущий почтальон явно тронулся умом в этой глуши. Но холодок внутри нарастал, превращался в ледяной ком, который не могли растопить никакие доводы рассудка.

Задув свечу, он остался в полной темноте. За окном стояла глухая ночь, без луны и звёзд. Лишь ветер иногда принимался завывать в трубе, и этот вой походил на далёкий, приглушённый расстоянием многоголосый шёпот.

Он не спал. Лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в звуки старого дома. Где-то внизу что-то скрипнуло — то ли половица, то ли дверца шкафа. Потом послышался слабый звук, будто мышь грызёт бумагу. Шорох, возня. Глеб повернулся на бок, накрывая голову подушкой, и сквозь душную ткань услышал, как в уличную дверь почтового отделения что-то стукнуло. Один раз. Второй. Стук был глухим, металлическим — так мог бы звенеть козырёк почтового ящика, когда в него опускают конверт.

Было далеко за полночь. Никто не ходит отправлять письма в такой час. Но стук повторился — чёткий, размеренный, словно кто-то стоял на крыльце и планомерно бросал конверт за конвертом в прорезь синего ящика.

Глеб вскочил, подбежал к окну, отдёрнул занавеску. Двор внизу тонул во мраке. Калитка была закрыта. Никого. Но стук в дверь больше не повторился. Лишь ветер, взвизгнув, пронёсся по улице, хлопнув где-то ставнями.

Утром, когда Глеб спустился вниз, Северьяныч уже сидел за столом и сортировал корреспонденцию. Перед ним лежали стопки газет, рекламных листков и обычных белых конвертов. И отдельно, на левом краю стола, возвышалась горка из тёмно-серых конвертов, перетянутых чёрной тесьмой. Они были необычными — сделаны из плотной, почти картонной бумаги, с неровными краями, без обратного адреса. Только чётко выведенные имена получателей и магическое, холодящее кровь слово: «ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ. ПОСМЕРТНО».

— Что это? — тихо спросил Глеб, хотя уже знал ответ.

Северьяныч поднял на него свои бесцветные глаза и спокойно, буднично произнёс:

— А это и есть почта мёртвых. Сегодня пятница. День доставки.

Глеб смотрел на серые конверты, не в силах оторвать взгляд. В утреннем свете, льющемся сквозь пыльное окно, они казались почти материальными сгустками тьмы, и ему почудилось, что от них исходит слабый, едва уловимый запах сырой земли и увядших лилий. Тот самый, что встретил его вчера на въезде в деревню.