Альтер М. – Почта мертвых (страница 4)

Он заставил себя идти дальше. Хутора оказались тремя почерневшими избами, прилепившимися к склону оврага. Две из них выглядели заброшенными — окна без стёкол, провалившиеся крыши. Третья дышала жизнью: из трубы вился дымок, в огороде аккуратными грядками зеленели озимые, на верёвке сушилось бельё. Глеб постучал.

Дверь отворила женщина — сухая, прямая, с седыми волосами, заплетёнными в тугую косу. На ней было тёмное платье с глухим воротом, в руках — вязание. Глаза её, ясные и внимательные, изучали гостя без страха.

— Здравствуйте. Вы, должно быть, новый почтальон, — произнесла она низким, спокойным голосом. — Проходите. Я Дарья.

В доме было чисто, светло, пахло сушёными травами и топлёным молоком. На окнах — кружевные занавески, на стенах — пожелтевшие фотографии в деревянных рамках. У печи, вытянув ноги в валенках, сидел старик с лицом, изрезанным глубокими морщинами. При появлении гостя он приподнял голову, но тотчас уронил её обратно, словно движение отняло слишком много сил.

— Это брат мой, Егор, — пояснила Дарья. — Он уж не говорит. Да и слышит плохо. Но почту уважает.

Глеб вынул из сумки конверт — тот самый, с квитанцией, единственное, что предназначалось хутору. Дарья приняла его, поблагодарила и, к его удивлению, не отослала сразу, а жестом пригласила за стол.

— Садитесь, Глеб... простите, не знаю отчества.

— Можно без отчества.

— Садитесь, Глеб. Устали с дороги. Чайку горячего?

Он не отказался. Дарья хлопотала у печи, позвякивая посудой, а он сидел, оглядываясь. В доме было удивительно уютно, и от этого обыденного уюта становилось почти страшно — он так контрастировал с холодной отчуждённостью деревни. Фотографии на стене привлекли внимание. На одной из них был запечатлён мужчина в форме почтового служащего старого образца — с погонами, фуражкой с кокардой. Он стоял на фоне того самого отделения, в котором теперь жил Глеб, и улыбался.

— Кто это? — спросил он, указывая на снимок.

Дарья обернулась, и по её лицу пробежала тень.

— Это прежний почтальон. Семён Ильич. Работал здесь давно, ещё до войны. Хороший был человек. Жалел всех. Потому и сгинул.

— Сгинул?

— Пропал без вести. В пятидесятом году. В самый пожар. Говорят, он и был первым, кто начал разносить... те письма. Серые.

Глеб почувствовал, как кровь приливает к вискам. Дарья поставила перед ним кружку с дымящимся чаем и села напротив. Тени под её глазами стали глубже.

— Вы ведь уже видели ящики? Медные? И письма серые? — спросила она тихо.

— Видел, — выдавил Глеб.

— Северьяныч вам, небось, страху нагнал. А вы не верьте всему подряд. Он-то знает, да не всё говорит. Старая история это. Ещё до пожара тут люди жили неспокойно. В логу, что за деревней, в старину было капище. Нехорошее место. Земля там не принимает мёртвых. Кого ни закопают — возвращается. Семён Ильич это понял первый. Стал письма писать тем, кто ушёл. Думал, успокоит. А вышло наоборот.

— Что вышло? — Глеб сам не заметил, как подался вперёд, сжимая кружку до боли в пальцах.

Дарья долго на него смотрела, потом вздохнула.

— Те, кому он писал, стали отвечать. Сначала одно письмо. Потом два. Потом десятки. И каждое требовало ответа. Он не справлялся. Начал просить помощи. Почтальоны менялись, а письма всё шли. Это как... как долг, который нельзя выплатить. Как цепь, которую не разорвать. Тот, кто становится почтальоном Мёртвого Лога, берёт на себя и эту ношу. Доставлять не только живым, но и мёртвым. А если откажешься...

Она замолчала. Егор, сидевший у печи, издал горловой звук — не то кашель, не то стон.

— Что тогда? — голос Глеба прозвучал глухо.

— Тогда мёртвые приходят за ответом сами. Они ждут. Они очень терпеливы. Но иногда их терпение кончается, и тогда... тогда почтальон становится отправителем. Пишет своё письмо. И уходит.

Глеб вспомнил смятое послание под кроватью, слова Гнедина о том, что «рука сама тянется». Вспомнил мальчика Митю, ждущего письма пятьдесят лет. Вспомнил стук в дверь минувшей ночью.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил он хрипло. — Пугаете?

— Предупреждаю, — Дарья пододвинула к нему плетёную корзинку с сухарями. — Вы не первый, Глеб. И, боюсь, не последний. Но вы, по крайней мере, должны знать правду. Северьяныч молчит, потому что боится. Он уж старый. Сам ни одного письма не отнёс — всё на молодых перекладывал. А вы уедете — ему придётся самому. Не хочет он этого. Вот и давит на вас, чтоб остались.

— Вы сказали, почтальон пишет письмо и уходит. Куда уходит?

Дарья ответила не сразу. Она поднялась, подошла к окну, отдёрнула занавеску. За стеклом серел унылый пейзаж: мокрый склон, голые кусты, далёкая кромка леса.

— В Лог. Все уходят в Лог. Там, говорят, теперь целое собрание писем. Гора. Каждый конверт — чья-то душа. И если вы откроете хоть одно, вы отдадите часть своей. А потом и сами напишете. Не сможете удержаться. Такая уж служба.

В комнате повисло молчание. Егор у печи завозился, протянул дрожащую руку и принялся что-то чертить пальцем на запотевшем стекле. Глеб присмотрелся. Старик выводил буквы — корявые, угловатые, но разборчивые. «У-Е-З-Ж-А-Й».

— Вот видите, — Дарья слабо улыбнулась. — Даже он говорит. Уезжайте, Глеб. Прямо сегодня. Соберите вещи и уходите через лес, на станцию. Километров двадцать — к утру доберётесь. Не ждите пятницы. Пятница — день доставки. Сегодня они особенно голодны.

Глеб допил чай, чувствуя, как по телу расходится предательское тепло, и поднялся.

— Спасибо за совет. Но я, пожалуй, останусь. Должен же кто-то работать.

Дарья проводила его до порога. На прощание она тронула его за плечо и прошептала:

— Тогда вот что запомните. В ящиках серых писем никогда не будет меньше. Не пытайтесь их считать. Не пытайтесь их уничтожить. И главное — никогда, ни при каких обстоятельствах не читайте, что в них. Даже если будет казаться, что конверт адресован лично вам. Даже если он сам откроется у вас в руках. Слышите? Ни-ко-гда.

Он кивнул и шагнул за порог, в промозглую сырость.

Обратная дорога тянулась бесконечно. Глеб преодолел половину пути, когда сгустились сумерки — ранние, осенние, крадущие свет исподтишка. Лес на склоне холма превратился в частокол теней. Он шёл, спотыкаясь о корни, чувствуя, как в рюкзаке за спиной тяжелеет неотправленный белый конверт, найденный в пустом доме. Надо было выбросить его, забыть, но рука не поднималась. Словно конверт сам держал его, прирастая к карману.

Почтовое отделение встретило тёмными окнами. Северьяныча внутри не было. На столе, рядом с остывшей лампой, высилась та же стопка серых конвертов, только теперь Глебу показалось, что их стало больше — не семь, а девять. Он пригляделся. Да, девять. Два новых. И на одном из них, на том, что лежал сверху, в графе получателя значилось: «Мёртвый Лог, Почтовое отделение № 14, Велесову Г. А.». Лично ему.

Глеб отшатнулся от стола. Сердце бешено колотилось о рёбра. Этого не могло быть. Он не мёртв. Он жив. Он дышит, ходит, думает. Тогда почему ему? И, главное, от кого?

Дрожащими пальцами он взял конверт. Бумага была холоднее льда. Сургучная печать с буквой «М» казалась чёрной дырой, всасывающей свет. Он поднёс конверт к уху и, не дыша, прислушался.

Сначала ничего. Потом — тихий, едва различимый звук. Не шёпот. Скорее, шуршание, словно внутри перекатывается сухой песок. И в этом шуршании ему почудились слова — обрывки, слоги, сложенные в ритм его собственного имени. «Глеб... Глеб... при-ми...»

Он отбросил конверт на стол. Руки тряслись. За окнами сгустилась непроглядная тьма, и в этой тьме что-то двигалось. Медленно, неуверенно, словно слепые существа шарили по стенам дома. Стук в дверь повторился — теперь он был частым, нетерпеливым. Ящик на крыльце принимал новую почту.

Глеб бросился наверх, в свою комнатушку, запер дверь на щеколду. Сел на кровать, обхватил голову руками. Ему нужно было успокоиться. Дарья сказала — уходить. Но куда? В город, где его никто не ждёт? К долгам, к презрению, к пустоте? Или остаться здесь, где разверзлась какая-то немыслимая бездна, но где, по крайней мере, он кому-то нужен? Пусть даже и мёртвым.

В кармане куртки, согревая грудь, лежал белый конверт с надписью «НЕ ВСКРЫВАТЬ». И вместе с теплом от него исходило смутное, тёмное любопытство. Он вспомнил слова Дарьи: «конверт сам откроется у вас в руках». Может быть, уже открылся? Может быть, он давно нарушил запрет, просто не осознал этого?

Внизу хлопнула дверь. Вернулся Северьяныч. Послышались его шаркающие шаги, звон кружки, бормотание. Потом шаги стали приближаться к лестнице, и старик постучал в дверь Глеба.

— Эй, Велесов. Ты как, живой?

— Живой, — отозвался Глеб.

— Ну-ну. Почту-то разнёс?

— Разнёс.

— А серые не трогал?

— Нет... не трогал.

Враньё. Он трогал. Он взял конверт, адресованный ему. Он должен был положить его обратно и забыть, но вместо этого сейчас смотрел на дверь и представлял, как спустится вниз, зажжёт лампу и вскроет его. Что там будет? Ответы? Угрозы? Приглашение в Лог? От одной мысли колотило в висках.

Северьяныч помолчал за дверью и добавил уже тише:

— А письмо, что тебе пришло... это бывает. Не боись. Утром разберёмся. Главное — не читай. Услышишь голоса — не слушай. К утру пройдёт.

Шаги удалились. Глеб остался один в темноте. Ночь была длинной, и та, первая ночь, казалась теперь спокойной прелюдией. Сегодня тишина была полна жизни — той жизни, которую он не мог признать, но которая властно заявляла о себе. В подполе что-то скреблось. На чердаке перекатывались невидимые шары. А внизу, на столе в пустой комнате, два серых конверта — один адресованный ему, другой ещё неизвестно кому — терпеливо ждали доставки.