Альтер М. – Почта мертвых (страница 5)

Перед рассветом Глеб забылся тревожным сном. Ему снилась кривая верба в Логу, и сотни писем, развешанных на её ветвях, словно плоды. Среди них висел один конверт, белый, с его собственным именем, и ветер трепал его край, открывая и закрывая, как рот, пытающийся что-то сказать. Он потянулся к конверту, но чьи-то холодные пальцы легли на его плечи и голос мальчика Мити прошептал: «Не спеши. Ещё не время. Но скоро. Очень скоро».

Он проснулся в холодном поту. За окном занимался серый, безрадостный рассвет. Внизу Северьяныч гремел посудой. Наступала суббота — день стирки, день отдыха, день, когда почту не доставляют. Но где-то в деревне уже просыпались жители, живые и мёртвые, и тянулись к своим ящикам, чтобы проверить — не пришёл ли ответ.

А ответов не было. Пока не было.

Глеб оделся, спустился вниз, стараясь не смотреть на стол с серыми конвертами. Но те словно притягивали взгляд, магнитным полем искажая пространство. Их было уже одиннадцать. За ночь прибыло ещё два.

И все они дышали. Медленно, размеренно, в такт биению его сердца.

Глава 3. Тот, кто ждёт за холмом

Суббота прошла, как проходит болезнь: медленно, липко, оставляя после себя слабость и глухое раздражение. Глеб проснулся поздно, разбитый ночными кошмарами, которые не желали отпускать даже при свете дня. Ему снилась всё та же кривая верба, увешанная конвертами, снился мальчик Митя с пустыми глазами, снился собственный голос, произносящий слова, которых он не понимал. Проснувшись, он долго лежал, глядя в низкий потолок, по которому от печной трубы расползались ржавые разводы, и пытался отделить сон от яви.

Явь была немногим лучше.

За окнами стоял серый, безветренный день. Морось висела в воздухе, не падая и не поднимаясь, — просто наполняла пространство влажной взвесью, от которой одежда становилась тяжёлой, а мысли вязли, как муха в патоке. Глеб оделся, спустился вниз и застал Северьяныча за странным занятием: старик сидел за столом и пересчитывал серые конверты, беззвучно шевеля губами. Увидев квартиранта, он тотчас смёл конверты в ящик стола и захлопнул его с громким стуком.

— Выспался? — спросил он, не оборачиваясь.

— Более-менее, — соврал Глеб.

— Ну и ладно. Сегодня работы нет. Можешь погулять, осмотреться. Только за околицу не ходи. Там места глухие, заблудишься.

Глеб кивнул, хотя в голове уже зрело иное решение. За околицу он как раз собирался. Но прежде нужно было понять кое-что ещё.

Он дождался, пока Северьяныч уйдёт в сарай колоть дрова, и осторожно выдвинул ящик стола. Тот поддался неохотно, со скрежетом, явив взгляду ворох серой бумаги. Конвертов было много — не меньше трёх десятков. Все с сургучными печатями, все надписанные тем же угловатым почерком, что и адресованный ему. Глеб перебрал верхние: «Кривцовым», «Гореловой А.», «Безродному Е.», «Дарье с хутора»... Отдельно, стянутые чёрной бечёвкой, лежали конверты с надписью «ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ. БЕЗ АДРЕСА». И под ними — ещё один, без имени, но с короткой строчкой: «Тому, кто откроет».

Он отдёрнул руку, словно обжёгшись. Ящик задвинул. Сердце колотилось где-то в горле. Значит, Северьяныч хранил письма у себя. Не разносил, но и не уничтожал. Почему? Ждал чего-то? Или просто не мог заставить себя выбросить? А может, письма сами не позволяли от себя избавиться?

Дрова во дворе стучали размеренно, с хрустом раскалываясь под топором. Глеб накинул куртку и тихо вышел через заднее крыльцо.

Деревня в субботу казалась ещё более сонной, чем в будни. Никто не работал в огородах, не таскал воду от колодцев, не перекликался через заборы. Только дымы из труб указывали на то, что в домах теплилась жизнь. Глеб брёл по улице, разглядывая закрытые ставни, и чем дольше шёл, тем отчётливее ощущал, что деревня не просто спит — она дышит в каком-то ином ритме, не совпадающем с человеческим. Слишком медленно. Слишком глубоко. Как зверь в зимней спячке, который никогда не проснётся.

У колодца он остановился. Тот самый сруб, что служил ориентиром. Вчера он прошёл мимо, не заметив деталей, а теперь разглядывал долго, словно впервые. Сруб был старый, потемневший, но кем-то заботливо подновлённый: свежие доски вперемешку со старыми, новый ворот, крепкая цепь. На срубе висела жестяная табличка, выцветшая до белизны, но надпись ещё читалась: «Помяните. Пятьдесят лет. Не забывайте».

Пятьдесят лет. Вся деревня, казалось, жила с этим числом. Оно пульсировало в разговорах, выглядывало из записей, звучало в шёпоте ветра. Пожар. Пятьдесят лет назад. И именно тогда началась почта мёртвых.

Глеб оперся о край сруба и заглянул в колодец. Оттуда пахнуло холодом и сырой глиной. Где-то далеко внизу поблескивала чёрная вода, и в ней отражалось маленькое, искажённое пятно его лица. Он долго смотрел на своё отражение, пока не заметил, что оно не повторяет его движений. Глеб моргнул. Отражение моргнуло с опозданием. Он отдёрнулся от сруба, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Не любит колодец живых, — раздался голос за спиной.

Глеб резко обернулся. Рядом стояла давешняя старуха с крайнего дома. Та же тёмная шаль, тот же драный тулуп, те же глаза — выцветшие, бесстрастные, устремлённые в вечность. Она подошла совершенно неслышно, словно материализовалась из воздуха.

— Почему не любит? — спросил Глеб, борясь с желанием отступить на шаг.

— Потому что из него брали воду тушить пожар. Всю вычерпали, а не помогло. А потом этой же водой обмывали мертвецов. Много мертвецов. Сорок семь душ. Всех, кого нашли. Остальные в логу лежат до сих пор. Так и не отыскали.

— Сорок семь, — повторил Глеб. — Но деревня и сейчас невелика. Неужели после пожара кто-то вернулся?

Старуха пожевала губами, и ему почудилось, что в глубине её рта шевельнулась тьма.

— Вернулись, — проскрипела она. — Только не все по своей воле. Иных позвали. Письмами позвали. Семён Ильич постарался. Он ведь первый начал тем, кто сгорел, послания писать. Думал — утешит. А они возьми да ответь. И пошло-поехало. Кто письмо получит, тот и сам не заметит, как сюда приедет. Как ты приехал. Тоже ведь неспроста. Было тебе письмо?

— Нет, — ответил Глеб, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я по объявлению. Вакансия была.

— Ва-кан-си-я... — старуха словно пробовала слово на вкус. — Чудное слово. Нерусское. А письма наши всякому найдут дорогу. Хоть по объявлению, хоть так. Ты, милок, главное помни: к тебе придут. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Постучат. Ты уж открой.

Она развернулась и медленно побрела прочь, опираясь на клюку, которую Глеб до того не заметил. Клюка выбивала по мёрзлой земле глухой ритм: тук... тук... тук... И этот звук ещё долго стоял в ушах, даже когда фигура старухи растворилась в тумане у крайних домов.

Оставаться у колодца больше не хотелось. Глеб пошёл в противоположную сторону, к околице. Мимо проплывали молчаливые избы с синими ставнями, мимо тянулись покосившиеся заборы, мимо чернели голые сады. На одном из домов он заметил движение: медленно, сама собой, отворилась ставня, и из тёмного проёма высунулась бледная детская рука. Она поманила его — раз, другой — и скрылась. Глеб ускорил шаг.

За околицей тропа раздваивалась. Одна ветка вела к хуторам, туда, где жила рассудительная Дарья. Другая, заросшая, едва различимая среди бурьяна, уходила в низину, в тёмную полосу кустарника, за которой, он знал, и находился тот самый лог. Мёртвый Лог. Место, где лежали несожжённые останки и, если верить слухам, целая гора неотправленных писем.

Идти туда сейчас, в одиночку, без фонаря, было чистым безумием. Глеб понимал это разумом, но ноги уже несли его по едва заметной стёжке вниз, туда, где кустарник смыкался над головой, образуя колючий туннель. Ветки цеплялись за одежду, под ногами хлюпала вода; воздух становился всё холоднее, и вместе с холодом приходил запах — уже знакомый, сладковатый, лилейный. Запах тления, притворяющегося благочестием.

Спуск занял около получаса. Внезапно кустарник расступился, и Глеб вышел на край обширной балки. Лог оказался глубже, чем он предполагал, — настоящий овраг с крутыми, осыпающимися склонами, поросшими ольхой и осиной. На дне, среди пожухлой травы, чернели проплешины голой земли, и даже отсюда, с высоты, было видно, что земля там необычная: слишком тёмная, словно пропитанная чем-то жирным и древним. Возможно, золой. Возможно, не только.

Он начал осторожно спускаться по склону, хватаясь за корни деревьев. Ветви над головой смыкались всё плотнее, и в какой-то момент Глеб осознал, что света стало меньше — намного меньше, чем должно было быть даже в такой пасмурный день. Лог жил собственной тенью.

На дне оврага стояла тишина. Не просто отсутствие звуков — звуковая яма, в которой исчезало всё: и дыхание ветра, и шорох осыпающейся глины, и даже биение собственного сердца. Глеб сделал несколько шагов. Под ногами что-то хрустнуло. Он опустил глаза. Земля здесь была усыпана мелкими белыми осколками — рыбьими костями? Птичьими? Он предпочёл не вглядываться.

А потом он увидел вербу.

Та самая. Кривая, расщеплённая, с корой, покрытой лишайником и рубцами. Ветви её, голые и узловатые, свисали до самой земли, образуя подобие шатра. И на этих ветвях... висели конверты. Не десятки — сотни. Серые, белые, жёлтые от времени, залитые сургучом, перетянутые гнилыми нитками. Они свисали гроздьями, как странные плоды, и тихо покачивались, хотя ветра не было вовсе.