Альтер М. – Плата за антракт (страница 4)

Рихтер горько усмехнулся. Кукловод использовал обиженного мальчишку как слепое орудие. И Арсений, со своим актерским тщеславием и жаждой признания, идеально подошел на эту роль.

— Значит, вы не знаете, кто это написал?

— Понятия не имею. Клянусь.

— Хорошо, пока остаетесь здесь.

Рихтер переключил внимание на первый ряд. Там сидел Олег Мстиславович, его спутница, Инга Берг, еще одна пара — мужчина лет сорока с военной выправкой и элегантная дама с холодным, ничего не выражающим лицом.

— Представьтесь, — обратился он к военному.

— Полковник Добрынин, — мужчина встал, чеканя каждое слово. — Алексей Сергеевич. Федеральная служба безопасности. В отставке.

По залу пробежал вздох облегчения.

— Господин полковник, — Рихтер нахмурился, — что вы здесь делаете? Вы были приглашены?

— Я поклонник театра, — Добрынин усмехнулся, но глаза его оставались колючими и цепкими. — А моя супруга, — он кивнул на даму рядом, — большая поклонница вашего творчества, Викентий Павлович. Мы получили пригласительные билеты по почте. Именные. С гербовой печатью театра.

— По почте? — Рихтер резко обернулся к администратору, которая стояла у входа, прижав руки к груди. — Марья Ивановна! Как такое возможно? Я сам утверждал списки приглашенных. Все билеты распространялись только через канцелярию театра.

— Я... я не знаю, — пролепетала женщина. — Списки подавал ваш помощник, Константин. И печать хранится у него.

Все взгляды скрестились на Косте. Тот побледнел еще больше, хотя, казалось, дальше уже некуда.

— Викентий Павлович, я ничего не рассылал! — затараторил он. — Я напечатал ровно сто восемьдесят пригласительных по вашему списку. Все они были вручены лично в руки адресатам или оставлены на стойке администратора. Я не посылал никакой почты!

— Значит, у Кукловода был доступ к печати, — медленно произнес Рихтер. — И к бланкам театра. Круг сужается. Это человек из персонала.

Он вновь повернулся к полковнику.

— Алексей Сергеевич, ваш опыт сейчас неоценим. Вы можете осмотреть зал? Попытаться найти взрывное устройство, если оно существует?

— Я уже осмотрел, — спокойно ответил Добрынин. — За те несколько минут, пока вы тут произносили речи. Я бывший взрывотехник. Прошел Афган и две чеченские кампании. Можете мне поверить: стандартных мест для закладки в этом зале нет. Но это не значит, что устройства нет. Профессионал мог замаскировать его в стене, в несущей конструкции, за плинтусом. Без спецоборудования мы его не найдем.

— Но ваша собака... — начал было Рихтер.

— Собака искала тротил, гексоген, пластит. Стандартную взрывчатку. Если это нечто на основе пероксида ацетона, сваренное в домашних условиях, или жидкая взрывчатка, закачанная в полости, овчарка могла и не среагировать. Особенно если запах перебит чем-то едким. Здесь полно запахов: свечи, грим, воск.

— То есть бомба действительно может быть здесь, — подвел итог меценат.

— Бомба должна быть здесь, — жестко сказал Рихтер. — Иначе вся эта игра теряет смысл. Наш Кукловод — человек театра. Он мыслит драматургически. Если в первом акте на стене висит ружье, в третьем оно должно выстрелить. Мы находимся в пьесе, господа. И наша задача — сломать сюжет до того, как опустится занавес.

Он прошелся по проходу, вглядываясь в лица зрителей. Люди сидели, вжавшись в кресла, и в их глазах читался один и тот же вопрос: «Почему я? За что мне это?». Это была естественная, эгоцентрическая реакция человека, столкнувшегося с бессмысленной угрозой. Но Рихтер знал, что для Кукловода смысл был. Глубинный, личный, выстраданный. Месть такого масштаба не бывает случайной. Она всегда питается из какого-то одного, очень глубокого источника боли.

— Продолжаем опрос, — скомандовал он. — Третий ряд. Представьтесь.

С третьего ряда поднялся сутулый мужчина в потертом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Его лицо было изрыто оспой, а глаза прятались за толстыми линзами очков.

— Григорий Наумович Фихтенгольц, — произнес он глухим, простуженным голосом. — Я преподаватель философии. Читаю курс по экзистенциализму в педагогическом университете. Меня пригласила Инга Аркадьевна. Мы старые знакомые.

Инга, сидевшая через два кресла от него, нервно дернула плечом.

— Я подумала, что Грише будет интересно. Он пишет докторскую о суицидальном дискурсе в современном искусстве.

— О суицидальном дискурсе? — переспросил Рихтер, и его глаза хищно сузились. — Как любопытно. Значит, вы специалист по теме моего спектакля?

— Я специалист по философскому осмыслению добровольной смерти, — поправил его Фихтенгольц. — И сразу скажу: ваш спектакль — это профанация. Вы эстетизируете то, что должно вызывать ужас. Превращаете трагедию в балаган.

— Вы поэтому решили устроить нам этот реалити-квест? — в лоб спросил Рихтер. — Чтобы мы почувствовали «подлинный ужас»?

По залу пронесся возмущенный ропот. Философ побагровел.

— Вы смеете меня обвинять?! Да я... я не стал бы марать руки о такую дешевую мелодраму! Чтобы устроить то, что вы описываете, нужен практический ум и знание взрывчатых веществ. Я же, простите, не умею даже розетку починить! И потом... с какой стати? Вы мне безразличны. Ваш театр — лишь один из сотни примеров деградации культуры.

— И все же вы пришли, — заметил Рихтер. — Сидите в первом ряду партера. Значит, не так уж я вам безразличен.

Он отвернулся от философа, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Фихтенгольц был типичным резонером, но не деятелем. Такие люди могут вдохновить на преступление, но не способны его совершить. Их оружие — слово, а не бомба.

Он перевел взгляд дальше. В четвертом ряду сидела женщина, которая сразу привлекла его внимание. Она была одета в черное, словно на похороны, и на ее коленях лежал блокнот. Пока вокруг царила паника, она что-то сосредоточенно записывала. Ее лицо, бледное и аскетичное, было обрамлено темными волосами, убранными в строгий пучок. На вид ей было около тридцати.

— А вы кто? — спросил Рихтер.

Женщина подняла голову и посмотрела на него в упор. Ее глаза были спокойны, как вода в глубоком колодце.

— Меня зовут Вера. Вера Полонская, — произнесла она ровным, хорошо поставленным голосом. — Я судебный психиатр. Пришла по личному приглашению, которое нашла в своем почтовом ящике. Обратного адреса не было, но был вложен ваш буклет. Я решила, что это какой-то новый способ завлечения публики. Театральный маркетинг.

Рихтер почувствовал холодок, пробежавший по спине. Судебный психиатр. Еще один «специалист» по темным сторонам человеческой души. Кукловод собирал этот зал с какой-то извращенной тщательностью. Критик, меценат, философ, психолог, отставной взрывотехник. Все они были не случайны. Они были зеркалами, отражающими разные грани его собственной личности.

— Вы не боитесь? — спросил он Веру.

— Боюсь, — спокойно ответила она. — Но страх — это всего лишь химическая реакция. Выброс адреналина и кортизола. Я умею отделять свои эмоции от аналитического процесса. И сейчас, наблюдая за вами, Викентий Павлович, я вижу интересную картину. Вы действуете так, словно уже знаете, кто за этим стоит. Или, по крайней мере, подозреваете.

— Я подозреваю всех, — отрезал режиссер. — Включая вас.

— Это разумно, — кивнула Вера и вновь склонилась над своим блокнотом, делая очередную запись.

Рихтер продолжил обход. Он шел по рядам, и люди вставали один за другим, называя имена, профессии, объясняя свое присутствие. Здесь был молодой композитор-авангардист, надеявшийся, что Рихтер пригласит его к сотрудничеству. Пожилая актриса, когда-то блиставшая на сцене того же «Геликона», а теперь всеми забытая и прозябающая в нищете. Она смотрела на Снегирева с завистью и горечью. Был журналист из оппозиционной газеты, который уже строчил заметку о скандале, нервно поглядывая на часы. Была пара влюбленных студентов, которые случайно купили билеты с рук у спекулянта. Девушка тихо плакала, парень беспомощно гладил ее по плечу. Было несколько завсегдатаев премьер, светских львиц и денди, которые сейчас растеряли весь свой лоск и выглядели как мокрые курицы.

Но среди этой пестрой толпы Рихтер искал не лица. Он искал взгляд. Тот особый, холодный, оценивающий взгляд, который бывает только у режиссера, наблюдающего за своей постановкой из ложи. Он знал этот взгляд, потому что сам смотрел на сцену точно так же. Взгляд демиурга.

Пока он шел, Снегирев тихо подошел к нему сзади и тронул за локоть.

— Викентий Павлович, можно вас на минуту? Без свидетелей.

Рихтер кивнул и отвел актера за колонну, в тень, куда не доставал свет ламп.

— Говори.

— Вы должны знать, — зашептал Снегирев, нервно оглядываясь. — Ваш дневник... я видел, как его читали. За неделю до премьеры.

Рихтер почувствовал, как кровь отлила от лица.

— Кто? Почему ты молчал?

— Потому что это был не посторонний, — Снегирев облизнул пересохшие губы. — Это была она. Майя.

Майя. Это имя ударило его под дых. Майя Ростоцкая. Актриса, игравшая Первый Голос. Его бывшая жена. Его проклятие и его наваждение. Они расстались три года назад после десяти лет брака. Расстались страшно, с криками, битьем посуды и взаимными обвинениями, которые перешли все границы. Майя обвинила его в эмоциональном вампиризме, в том, что он высосал из нее всю душу, превратил в инструмент, а потом выбросил за ненадобностью, когда она перестала давать нужную ему «энергию». Он обвинил ее в бездарности и алкоголизме. Правда, как всегда, была где-то посередине, но рана осталась незаживающей.