Альтер М. – Плата за антракт (страница 3)

Снегирев стоял, все еще сжимая в руке осколок бутафорского зеркала. Юноша, ворвавшийся на сцену, тяжело дышал, глядя на Рихтера с вызовом и, как ни странно, с торжеством.

— Кто... кто это сделал? — прохрипел режиссер, обводя взглядом труппу. — Кто подложил письма?

Ответом ему была тишина. Та самая акустика пустоты, которую он так тщательно создавал для своего спектакля. Только теперь она была наполнена не искусством, а подлинным, первобытным ужасом. Рихтер понял: кукловод, о котором говорилось в письме, не прячется за кулисами. Он здесь. Возможно, он стоит в луче света, сжимая в руке театральный реквизит. А возможно, сидит в темноте зала и наслаждается первым актом своей собственной пьесы.

Рихтер скомкал письмо в кулаке. Белая бумага хрустнула, словно кость.

— Всем оставаться на своих местах! — его голос, поставленный годами работы с актерами, перекрыл поднимающийся гул. — Закрыть двери! Никто не покидает зал!

Костя, стоявший у края сцены, с ужасом смотрел на него:

— Но, Викентий Павлович, может, вызвать...

— Никакой полиции! — рявкнул Рихтер. — Письмо написано тем, кто знает мой метод. И он не блефует. Устройство активировано на время. Если сюда ворвется спецназ, он просто нажмет кнопку раньше. Мы сами выясним, кто это. У нас есть два часа.

Он осмотрел зал. Живой улей, готовый взорваться паникой. Нужно было брать управление в свои руки.

— Дамы и господа, — начал он, и его голос зазвучал обманчиво спокойно. — Произошла непредвиденная ситуация. Спектакль... трансформируется. Теперь это пьеса с открытым финалом. И автором этой пьесы, судя по всему, является не только один я, но и тот, кто разослал эти письма. Нас заперли в этой коробке, чтобы мы сыграли в игру «Цена антракта». И единственный способ выжить — понять правила. А для этого мне нужно узнать, кто вы все на самом деле.

Он перевел дыхание и добавил тихо, но так, что в наступившей тишине его услышал каждый:

— И начнем мы с моего дневника. Потому что фраза про «дно моей бездны» взята оттуда. Ее не знал никто. Кто из вас читает мысли, господа? Или, быть может, чужие записные книжки?

Пламя свечей дрогнуло от сквозняка, пронесшегося по залу, словно сама преисподняя выдохнула в ожидании ответа. Рихтер стоял на краю сцены, сжимая письмо, и чувствовал, как сердце, пережившее одну остановку, начинает свой бег заново — тяжелый, частый, но полный холодной, смертельной решимости. Психологический триллер его жизни начался, и теперь режиссером будет не он. Теперь он — лишь актер, которому предстоит выучить роль ценой в жизнь.

Глава 2. Анатомия страха

Тишина, повисшая в зале после слов Рихтера, была не просто отсутствием звуков. Это была материальная субстанция, вязкая и холодная, как гель для ультразвуковых исследований. Казалось, она проникла в легкие, вытеснив оттуда воздух. Пламя ста свечей, расставленных по периметру сцены, застыло, перестав колебаться, словно сам кислород в помещении сгустился от коллективного ужаса. Рихтер стоял на авансцене, спиной к актерам, лицом к залу, и чувствовал, как по позвоночнику стекает струйка пота, хотя в помещении было до озноба холодно. Его фраза о дневнике, брошенная в зал как граната с выдернутой чекой, произвела именно тот эффект, на который он рассчитывал. Шок. Оцепенение. Паралич воли.

Теперь нужно было этот паралич трансформировать в управляемый страх. Страх, подчиняющийся режиссерской указке.

— Это безумие, — раздался звонкий, истеричный голос из третьего ряда. Инга Берг вскочила со своего места. Её лицо, обычно холеное и надменное, сейчас напоминало треснувшую фарфоровую маску. Тушь потекла, оставляя черные дорожки на щеках. — Вы, Рихтер, всегда были эгоцентриком и позером, но это уже слишком! Вы не имеете права удерживать нас здесь! Это незаконное лишение свободы! Если там бомба, нужно вызывать саперов, а не играть в ваши дурацкие психологические игры!

— Сядьте, Инга Аркадьевна, — голос Рихтера прозвучал сухо, словно выстрел хлопушки. — Ваше право на свободу закончилось в тот момент, когда вы вскрыли этот конверт. Как и ваше право на саперов. Тот, кто все это устроил, не шутит. И он дал понять: любое внешнее вмешательство — и мы все превратимся в пепел. Вы же критик. Вы должны уметь читать текст. Перечитайте письмо. Там сказано: «Условие отмены». Не «угроза», не «шутка». Аппаратура активирована по таймеру. И поверьте, у того, кто способен на такой сценарий, хватит ума снабдить устройство датчиком глушения сигнала или вибрации. Мы в ловушке.

Инга судорожно вздохнула, открыла рот, чтобы возразить, но её перебил густой бас Олега Мстиславовича. Меценат поднялся со своего места в первом ряду неспешно, с достоинством человека, привыкшего, что сама реальность прогибается под его желания. Он был бледен, но внешне спокоен. Лишь пальцы, теребившие золотую запонку, выдавали его напряжение.

— Викентий Павлович, — произнес он, чеканя слова, — допустим, вы правы. Допустим, мы в западне. Но с чего вы взяли, что ключ к разгадке — ваш личный дневник? Мало ли какой безумец мог написать эту пафосную чушь про «дно бездны»? Это расхожая метафора.

— Потому что, Олег Мстиславович, — Рихтер позволил себе холодную, не предвещающую ничего хорошего улыбку, — в моем дневнике эта фраза звучит иначе. Там написано: «Я заглянул на дно своей бездны и увидел там не смерть, а пустоту, которая смотрела на меня моими же глазами». Автор письма процитировал лишь половину, но интонацию сохранил. Это мой текст. Моя мысль. Я не публиковал его, не озвучивал на лекциях, не цитировал в интервью. Он существовал в единственном экземпляре. В тетради в черном коленкоровом переплете, которая всегда лежит в левом верхнем ящике моего рабочего стола. Или лежала.

По залу пронесся гул. Люди начали переглядываться, шептаться. Атмосфера из стадии шока переходила в стадию лихорадочного поиска виновного.

— То есть, — подал голос молодой парень в очках, сидевший с краю, — вы хотите сказать, что кто-то из нас... из зрителей... рылся в ваших вещах?

— Или кто-то из актеров, — тихо добавил Снегирев, который все еще стоял на сцене, но уже вытирал лицо от грима краем рубахи. — Уборщица, костюмер, осветитель. Любой, кто имел доступ в кабинет мастера.

Рихтер поднял руку, призывая к тишине.

— Именно это нам и предстоит выяснить. У нас два часа. Два часа двадцать минут, если быть точным. За это время мы должны понять, кто Кукловод. И либо найти устройство и обезвредить его, либо... — он сделал паузу, обводя взглядом побледневшие лица, — либо принять его условия.

— Вы предлагаете нам выбрать жертву?! — взвизгнула женщина в собольем палантине, сидевшая рядом с меценатом. — Вы с ума сошли! Это же чистой воды сатанизм!

— Я предлагаю вам выжить, — отрезал режиссер. — И для начала — познакомиться друг с другом поближе. Потому что Кукловод явно находится среди нас. Сейчас он сидит, затаившись, и наслаждается первым актом своей драмы. И поверьте моему режиссерскому опыту: у него есть любимчики в этом зале. Есть те, кого он наметил на роль жертвы. А возможно, и те, кто помогает ему, даже не подозревая об этом.

Рихтер повернулся к помощнику Косте, который застыл у пульта осветителя с побелевшим лицом.

— Костя, включи полный свет. Антракт окончен. Начинается собрание труппы и зрителей.

Через секунду под потолком вспыхнули лампы дневного света, залив зал безжалостным, больничным сиянием. Магия театра умерла мгновенно. Теперь стали видны потертости на бархате кресел, трещины на лепнине, усталые, испуганные лица людей. Исчезли тени, исчез полумрак, а вместе с ним исчезла и последняя иллюзия безопасности. Сто восемьдесят три человека — именно столько, прикинул Рихтер, было в зале, — оказались выставлены на всеобщее обозрение, словно экспонаты в кунсткамере.

— Прошу всех представиться, — скомандовал Рихтер. — Это не светская церемония, а следственное действие. Начнем с первого ряда.

Он спустился со сцены в зал. Его шаги гулко отдавались в притихшем помещении. Актеры, все еще в своих пугающих масках, неуверенно потянулись за ним, сбиваясь в кучку у края сцены. Снегирев сел прямо на пол, опустив голову на руки. Молодой бунтарь, ворвавшийся на сцену, стоял поодаль, прислонившись к колонне, и нервно кусал губы. Рихтер отметил про себя, что парень больше не выглядит агрессивным. Сейчас он казался просто испуганным мальчишкой, который осознал, что его эпатажная выходка была лишь спусковым крючком для кошмара, масштабов которого он не понимал.

— Меня зовут Арсений, — произнес парень, перехватив взгляд режиссера. — Арсений Громов. Я актер. Безработный. Пришел на премьеру, потому что... потому что меня не взяли в труппу. Я проходил прослушивание полгода назад. Вы меня не взяли. Сказали, что у меня нет «фактуры пустоты».

Рихтер на мгновение прикрыл глаза. Он смутно припомнил долговязого юношу с горящими глазами, который читал монолог Гамлета так, словно резал себя ножом. Слишком много эмоций, слишком мало техники. Он действительно отказал ему.

— Это вы вложили конверты? — прямо спросил режиссер.

— Нет! — Арсений вскинул голову. — Я нашел конверт на своем сиденье, когда вошел. И в письме было написано: «Если ты действительно хочешь попасть в театр Рихтера, ты должен будешь остановить спектакль в сцене с зеркалами. Скажи, что это ложь. Остальное — наше дело». Я думал, это такой перформанс! Проверка на профпригодность! Я думал, это вы все подстроили, чтобы посмотреть на мою реакцию!