Альтер М. – Плата за антракт (страница 5)

— Где она сейчас? — хрипло спросил Рихтер. Он только сейчас осознал, что не видел ее во время хаоса на сцене.

— Она ушла за кулисы сразу после того, как разбили зеркало, — Снегирев кивнул в сторону черной дыры, ведущей в актерский карман. — Сказала, что ей нужно поправить грим. Но это было еще до того, как Арсений выскочил на сцену. То есть, она ушла почти сразу после начала спектакля.

— Почему ты не сказал мне сразу?!

— Потому что я не думал... Я и сейчас не уверен! Она могла просто читать. Из любопытства. Вы же знаете, она до сих пор к вам неравнодушна.

Рихтер уже не слушал его. Он быстрым шагом направился за кулисы. Полковник Добрынин, заметив его движение, двинулся следом.

— Я с вами, — тихо сказал он. — Не ходите один.

Они прошли через лабиринт пыльных декораций, оставшихся от прошлых постановок. Картонные колонны, изображавшие античный храм, соседствовали с металлическими конструкциями из индустриальной драмы. Где-то капала вода, пахло клеем и старой тканью. Гримерка Майи находилась в самом конце коридора, рядом с пожарным выходом. Дверь была приоткрыта.

Рихтер толкнул ее и вошел.

Майя сидела перед зеркалом спиной к двери. Ее пышные рыжие волосы были распущены, а плечи вздрагивали. Она плакала. Перед ней на столике стояла початая бутылка виски и лежал... конверт. Точно такой же, как у остальных. Но гораздо толще.

— Майя, — позвал он.

Она вздрогнула и резко обернулась. Ее лицо, все еще покрытое белым гримом Первого Голоса, было залито слезами. Черные стрелки размазались, превратив ее в трагическую маску кабуки. Но глаза... В ее глазах Рихтер не увидел страха. Он увидел в них какое-то странное, горькое торжество.

— Ты все-таки пришел, — прошептала она. — Я знала, что ты придешь.

— Что у тебя в конверте? — спросил режиссер, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Правда, — она горько усмехнулась. — Вся та правда, которую ты так боялся узнать.

Рихтер выхватил конверт из ее рук. Внутри действительно лежала пачка листов, исписанных ровным, убористым почерком. Но это был не его дневник. Это были какие-то записи, медицинские выписки, фотографии. На одном из листов он разглядел бланк реанимационного отделения. На другом — протокол допроса с печатью полиции. В самом низу лежала черно-белая фотография. На ней был запечатлен мужчина, выпавший из окна. Тело на асфальте, раскинутые руки, темная лужа под головой.

— Что это? — спросил он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Это твой зритель, — прошептала Майя, поднимаясь со стула. Она пошатнулась и оперлась рукой о столик. — Тот самый зритель, который покончил с собой через неделю после того, как посмотрел твою предыдущую премьеру. «Король Лир» в катакомбах. Помнишь? Ты тогда устроил финал с повешением. Все говорили о гениальности. А через неделю молодой человек, страдавший депрессией, надел петлю у себя в общежитии.

Рихтер застыл. Он помнил этот случай. Тогда был скандал. Критики обвиняли его в безответственности, в том, что искусство не имеет права быть настолько жестоким. Но он отбился. Сказал, что театр — это не комната психологической разгрузки, а место, где человек должен столкнуться с бездной. И если кто-то не выдерживает столкновения, то вина лежит не на художнике, а на слабости духа зрителя.

— Кукловод прислал тебе это? — глухо спросил он.

— Кукловод? — Майя рассмеялась надтреснутым, истеричным смехом. — Витя, ты до сих пор не понял? Кукловод — это ты! Это все — твоих рук дело! Твой театр, твоя этика, твои дневники! Ты сам создал этот чудовищный спектакль! А мы лишь актеры, которых ты загнал в угол.

— Не говори ерунды! — рявкнул полковник, делая шаг вперед. — Где ваш дневник, Рихтер? Он у нее?

Майя резко развернулась к сейфу, встроенному в стену за занавеской. Сейф был открыт. Внутри было пусто, если не считать какой-то мелочи.

— Дневник пропал неделю назад, — прошептала Майя. — Я взяла его почитать. Да, я рылась в твоем столе! Я все еще люблю тебя, идиот! Я хотела понять, о чем ты думаешь, чем ты живешь без меня! Я прочитала там все эти жуткие записи о «красоте суицида», об «эстетике последнего шага»... А потом я вернулась, чтобы положить его на место, но его уже не было! Кто-то выкрал его прямо у меня из гримерки!

Рихтер почувствовал, как мир начинает вращаться все быстрее и быстрее, превращаясь в воронку, на дне которой чавкала та самая пустота.

— Кто-то знал, что дневник у тебя, — медленно произнес он. — Кто-то следил за тобой. И этот кто-то использовал твои чувства, чтобы выкрасть мое подсознание. Кому ты говорила?

— Никому! — выкрикнула Майя. — Я не самоубийца!

— Ты уверена? — Рихтер пристально посмотрел на бутылку виски и на ее дрожащие руки. — Ты уверена, что, напившись, не проболталась кому-нибудь в театральном буфете?

Майя осела обратно на стул и закрыла лицо руками.

В этот момент в гримерку ворвался запыхавшийся Костя.

— Викентий Павлович! Там... в зале... еще одно письмо! Его нашли под сиденьем в пятом ряду. Оно адресовано лично вам!

Рихтер выхватил конверт у Кости и разорвал его. Внутри была маленькая записка, написанная тем же печатным почерком:

«Время идет, маэстро. Вы ищете виновных среди актеров, но забываете о тех, кто сидит в зале. А ведь среди них есть тот, чья жизнь была разрушена вашим „искусством“. Тот, чей сын поверил вам, когда вы говорили, что смерть — это акт свободы.

Найдите его. Найдите отца. Это ваш первый настоящий зритель. И помните: бомба тикает. С любовью, Кукловод».

Рихтер поднял глаза на полковника Добрынина. Тот стоял, скрестив руки на груди, и лицо его было непроницаемым. Но в глубине зрачков что-то дрогнуло. Что-то похожее на боль.

— Алексей Сергеевич, — тихо произнес режиссер, — вы говорили, что ваш сын покончил с собой?

Воцарилась пауза, тяжелая, как бетонная плита. Полковник молчал, глядя сквозь Рихтера, словно видел там, за его спиной, призрака.

— Нет, — ответил он наконец. — Я такого не говорил. Я сказал, что пришел с женой, потому что она поклонница вашего творчества. Про сына я не говорил ни слова.

— Но ваши глаза... — начал Рихтер.

— Мои глаза видели много дерьма, — оборвал его полковник. — И сейчас я вижу перед собой человека, который загнал в ловушку две сотни людей и теперь пытается переложить ответственность на кого-то другого.

Рихтер сглотнул. Логика полковника была неумолима. Действительно, с чего он взял, что Добрынин — тот самый отец? Кукловод играл с ним, подсовывая ложные цели. Он хотел, чтобы режиссер начал подозревать полковника, посеять панику, столкнуть их лбами.

— Простите, — выдавил из себя Рихтер. — Нервы.

Он вышел из гримерки в коридор. Ему нужно было подумать. Голова раскалывалась. Итак, что у них есть? Дневник украден. Содержание дневника известно Кукловоду. Майя — лишь звено в цепочке, а не конечная цель. В зале сидит человек, который потерял близкого и винит в этом его театр. Этот человек готов взорвать всех, включая себя, чтобы доказать свою правоту. Но кто он? Философ Фихтенгольц, рассуждающий об экзистенциализме? Журналист, пишущий о скандалах? Пожилая актриса, чья карьера рухнула? Или кто-то еще?

— Викентий Павлович, — позвал его Костя, неслышно подошедший сзади. — Там этот... Арсений. Он хочет с вами поговорить. Говорит, что вспомнил что-то важное.

— Что он вспомнил? — резко обернулся режиссер.

— Что когда он вошел в зал и сел на свое место, конверта на сиденье еще не было. Он появился позже, когда начался спектакль. Кто-то положил его прямо во время игры.

— Во время игры? — Рихтер нахмурился. — Но свет уже был погашен.

— Вот именно, — Костя нервно сглотнул. — Значит, тот, кто это сделал, ориентируется в темноте. Или у него был прибор ночного видения.

Или, подумал Рихтер, но не сказал вслух, этот человек знает планировку зала настолько хорошо, что может передвигаться по нему с закрытыми глазами. Как актер. Как режиссер. Как тот, кто провел здесь сотни часов.

Он вернулся в зал. Там царила напряженная атмосфера предгрозья. Люди разбились на группки и переговаривались вполголоса. При его появлении все разговоры стихли. Он прошел к центру сцены и встал под яркий луч прожектора, который кто-то снова включил.

— Дамы и господа, — обратился он к залу. — У нас есть улика. Письма были доставлены не до начала спектакля, а во время него. Кто-то из вас, сидящих здесь, вставал со своего места в полной темноте и шел по рядам. Это рискованный шаг. Кто-нибудь заметил движение рядом с собой? Кто-нибудь почувствовал прикосновение?

В зале поднялся шум. Люди начали переговариваться, спорить. Внезапно со своего места поднялась девушка из пары влюбленных студентов. Она была бледна и дрожала.

— Я... я кажется, что-то видела, — пролепетала она. — Во время сцены с зеркалами. Мне показалось, что кто-то прошел мимо меня. Я сижу с краю, в восьмом ряду. Я почувствовала движение воздуха и запах. Запах лаванды.

— Лаванды? — переспросил Рихтер и его взгляд метнулся к Майе, которая как раз вышла из-за кулис и стояла, прислонившись к косяку. Майя всегда пользовалась духами с ароматом лаванды. Это был ее фирменный запах. Но в зале было еще как минимум пять женщин, которые могли пользоваться похожими духами.

— Я не выходила из гримерки, — громко сказала Майя, перехватив его взгляд. — С самого начала спектакля.