Альтер М. – Гастроном (страница 6)

— Смотри, — сказал он Зое, указывая кончиком ножа на внутреннюю сторону предплечья. — Видишь эти волокна? Они синие. У живого человека мышцы красные или розовые. Синева — признак того, что при жизни эта женщина испытывала сильную, продолжительную боль. Не физическую — душевную. Её душа кровоточила так долго, что пропитала собой каждую клетку тела.

Зоя, преодолевая отвращение, подошла ближе. Она зажала нос платком, пропитанным лавандовым маслом, но всё равно чувствовала этот запах — сладковатый, тошнотворный, с нотками увядших лилий и сырой земли.

— Кто она? — повторила она свой вопрос.

— Сейчас узнаем, — Рокотов отложил нож и взял маленькую серебряную ложечку, которой обычно снимал пробу с соусов. Он погрузил её в срез на руке, зачерпнув немного той самой тёмной жидкости, что выступила из тканей. Поднёс ложечку к губам и, прежде чем Зоя успела его остановить, слизнул каплю.

Вкус взорвался на языке фейерверком ощущений. Сначала — горечь, резкая, как хина. Потом — соль, много соли, словно он лизнул морскую гальку. А затем пришла сладость, приторная, обволакивающая, как старый ликёр. И вместе со сладостью пришли образы.

Он увидел женщину. Молодую, красивую, с тёмными волосами, убранными в тугой пучок. На ней было строгое серое платье с белым воротничком — форма сестры милосердия или учительницы. Она сидела в маленькой комнате, заставленной книгами, и писала письмо. Перо скрипело по бумаге, оставляя аккуратные, убористые строки. «Дорогой мой, единственный… Я больше не могу так жить. Каждый день я вижу их лица, их глаза, полные надежды, которую я не в силах оправдать. Ты говоришь, что моё призвание — помогать, но я чувствую себя самозванкой. Я не умею любить. Я не умею сострадать. Всё, что я делаю — лишь имитация, игра, чтобы никто не догадался, какая пустота внутри…»

Образ сменился. Та же женщина, но старше, с сединой в волосах. Она стоит перед зеркалом и держит в руке нож. В глазах — решимость и отчаяние. Она подносит лезвие к своему горлу, но в последний момент отдёргивает руку. Не может. Снова и снова она повторяет этот жест — замах и остановка, — пока на шее не появляются тонкие красные полосы. Она хочет умереть, но что-то держит её.

Третий образ. Женщина лежит на холодном каменном полу. Вокруг темнота, только где-то далеко горит свеча. Она связана, руки за спиной, во рту кляп. Она не кричит, не пытается освободиться. Она смотрит в потолок с выражением странного, болезненного облегчения. Кто-то склоняется над ней, кто-то в тёмном балахоне, и в руке у него — раскалённый прут. Он прижимает его к её ладони, и комната наполняется запахом горелой плоти. Женщина не кричит. Она улыбается.

Рокотов открыл глаза. Ложечка выпала из его пальцев и звякнула о каменный пол. Его трясло. По вискам стекал холодный пот.

— Шеф! Шеф, что с вами? — Зоя трясла его за плечи. — Вы побледнели, как покойник!

— Я видел её, — прохрипел Игорь, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. — Я видел её жизнь. Вернее, её смерть. Точнее… она не умерла своей смертью. Её убили. Но она хотела этого. Она ждала этого как избавления.

Он рассказал Зое об образах, которые пришли к нему вместе со вкусом крови. О письме, о зеркале, о человеке в балахоне и раскалённом пруте. Зоя слушала, не перебивая, и лицо её становилось всё мрачнее.

— Это ритуал, — сказала она, когда Игорь закончил. — Не просто убийство — ритуальное жертвоприношение. Спираль на ладони, раскалённый прут… Это похоже на секту. Или на кого-то, кто подражает древним обрядам.

— Или на того, кто знает о камне и о метке, — добавил Рокотов. — Кто-то ещё нашёл такую же поляну. Или камень не один. Их может быть много, разбросанных по всей стране. И каждый такой камень ищет своего… повара.

Он вытер лицо полотенцем, висевшим на крючке у плиты. Полотенце было в тёмных пятнах — старых, засохших, похожих на кровь. Но Рокотов не обращал на это внимания. Он уже принял решение.

— Я приготовлю это блюдо, — сказал он твёрдо. — Я приготовлю его сегодня вечером. И я знаю, кому его подам.

— Кому? — спросила Зоя.

— Себе.

Зоя хотела возразить, но Рокотов остановил её жестом.

— Это единственный способ узнать правду. До конца. Я должен понять, кто эта женщина, кто её убил и как это связано со мной. Блюдо, приготовленное из её плоти, откроет мне её память полностью. Не обрывки, как сейчас, а всю картину. Я переживу её боль, её страх, её смерть. И тогда я узнаю, кто приносит мне эти дары.

— Вы сойдёте с ума, — прошептала Зоя. — Вы сами говорили, что Стромилов будет переваривать свой ужин месяцами. А если вы съедите целую порцию? Это может убить вас. Или превратить в овощ.

— Возможно, — согласился Рокотов. — Но выбора нет. Вчерашний шёпот сказал, что я — один из мёртвых. Сегодня пришла рука с моей меткой, только зеркальной. Кто-то или что-то ведёт меня к разгадке. И я пойду этим путём до конца, даже если он ведёт в ад. В конце концов, Зоя, ад — это ведь тоже кухня. Только очень большая и очень жаркая.

Он усмехнулся своей шутке, но улыбка вышла кривой и неживой. Зоя поняла, что спорить бесполезно. Она встала с табурета, поправила передник и сказала:

— Тогда я помогу вам. Говорите, что нужно делать.

Рокотов благодарно кивнул. Вдвоём они приступили к работе. Игорь решил, что блюдо должно быть простым, почти аскетичным. Никаких сложных соусов, никаких гарниров, отвлекающих внимание. Только мясо, только соль, только огонь. Он хотел, чтобы вкус был чистым, чтобы ничто не мешало восприятию.

Он отделил мышцы от кости. Кость была тяжёлой, словно налитой свинцом. На ней, в том месте, где она была перерублена, темнели странные знаки — не то руны, не то буквы незнакомого алфавита. Рокотов сфотографировал их на телефон, чтобы потом попытаться расшифровать.

Мясо он нарезал тонкими ломтиками, как для карпаччо, и выложил на тарелку из чёрного базальта, которую держал для особых случаев. Посолил крупной серой солью, привезённой из Крыма, с соляных озёр, где, по легендам, водились духи утопленников. Добавил несколько капель масла из чёрного тмина. Больше ничего.

— Это всё? — спросила Зоя, глядя на тарелку.

— Всё, — ответил Рокотов. — Истина не терпит гарниров.

Он велел Зое запереть дверь в кухню и никого не впускать, что бы ни случилось. Потом подошёл к камню, на котором грелся пустой котёл, и положил на него ладонь со шрамом. Камень отозвался теплом — ласковым, почти нежным.

— Ну, давай, — прошептал Игорь. — Покажи мне, что ты скрываешь.

Он сел за маленький столик в углу кухни, где обычно обедал персонал. Поставил перед собой тарелку с мясом. Взял вилку и нож. И начал есть.

Первый кусок был безвкусным. Просто холодная, скользкая плоть, которую приходилось долго жевать. Он проглотил его с трудом.

Второй кусок отозвался лёгким покалыванием в кончиках пальцев. Словно он опустил руки в газированную воду.

Третий — и перед глазами поплыли круги. Кухня начала терять очертания, углы смазались, свет померк.

Четвёртый кусок он уже не помнил, как прожевал. Мир вокруг исчез, растворился, уступив место иной реальности.

Он снова был в той комнате, заставленной книгами. Но теперь он не наблюдал со стороны — он был внутри женщины. Он чувствовал то, что чувствовала она. Тяжесть пучка на затылке, натирающего кожу. Запах чернил и пыли. Холод сквозняка из-под двери. И главное — тупую, ноющую боль в груди, которая не проходила никогда.

Он писал письмо. Её рукой. «Дорогой мой, единственный…» — выводило перо. И он знал, кому адресованы эти строки. Мужчине, которого она любила и ненавидела одновременно. Мужчине, который открыл ей глаза на её собственную пустоту. Который сказал однажды: «Ты не человек. Ты — сосуд. Пустой сосуд, который можно наполнить чем угодно. Болью, страхом, тьмой. Ты идеальный проводник».

Она не поверила ему тогда. Решила, что он жесток и просто хочет её обидеть. Но шли годы, и она всё больше убеждалась в его правоте. Она работала медсестрой в хосписе, видела смерть каждый день, держала за руки умирающих — и ничего не чувствовала. Ни сострадания, ни ужаса, ни печали. Только усталость и скуку. Она была пустым сосудом.

И тогда он пришёл к ней снова. Тот самый мужчина. Он сказал: «Я знаю, как тебе помочь. Я знаю, как наполнить сосуд. Но это будет больно. Очень больно. Ты готова?»

Она была готова.

Рокотов-в-женщине пережил обряд посвящения. Холодный каменный пол подвала. Вонь плесени и крысиного помёта. Связанные руки. Кляп во рту. И лицо мужчины, склонившееся над ней. Лицо, которое он не мог разглядеть — оно было скрыто тенью капюшона. Но голос… голос он узнал.

Это был голос его деда. Смотрителя маяка на Онеге, который сошёл с ума, слушая крики утопленников.

Дед, умерший двадцать лет назад.

Рокотов закричал, но крик застрял в горле. Он чувствовал, как раскалённое железо вжимается в ладонь, как кожа шипит и лопается, обнажая сырое мясо. Боль была невыносимой, ослепляющей, но вместе с ней пришло странное, экстатическое облегчение. Словно вместе с ожогом в него вливалось что-то новое, тёмное и могущественное. Пустой сосуд наполнялся.

А потом был удар. Тупой, сокрушительный, в висок. И тьма. И холод.

И голос деда, звучащий уже не в ушах — в самой сердцевине сознания: «Ты не один, Игорь. Нас много. Мы — те, кто служит Голоду. Ты — мой наследник. Твоя бабка знала. Она пыталась уберечь тебя, но кровь не обманешь. Ты — повар Мёртвого Пира. И твоя Утроба будет кормить голодных богов, пока не опустеет последняя душа».