Альтер М. – Гастроном (страница 5)

Зоя опустилась в кресло, стоявшее напротив стола. Её форменное платье сестры милосердия казалось сегодня особенно мрачным — белый передник посерел от времени, а красный крест на груди выглядел так, будто его нарисовали разбавленной кровью.

— Я работаю с вами три месяца, — произнесла она медленно. — Я видела, как люди плачут, смеются, кричат и теряют сознание за вашими столами. Я видела, как мясо светится в темноте и как соус закипает без огня. Я принимала ставки на то, выживет ли сегодняшний гость или уедет в психушку. Но вчера… вчера было иначе. Тьма была живой. И она смотрела на вас.

Игорь подошёл к столу и сел напротив Зои. Их разделяла столешница из морёного дуба, покрытая следами от ножей и кругами от горячих чашек. На этой столешнице он разделывал мясо, крошил травы, писал рецепты и рисовал странные символы, которые приходили к нему во сне.

— Ты хочешь уйти, — сказал он утвердительно.

— Я хочу понять, — возразила Зоя. — Когда я нанималась администратором в ресторан высокой кухни, я не подписывалась на должность Харона, перевозящего души через Стикс. Мне нужно знать, во что я ввязалась. Что это за мясо? Откуда оно берётся? И главное — кто его приносит?

Рокотов долго смотрел на неё, прежде чем ответить. В кабинете было тихо, только дождь барабанил по стеклу да где-то в недрах здания, в старых трубах отопления, раздавалось бульканье и вздохи — словно дом дышал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты заслужила правду. Или хотя бы ту её часть, которую я знаю сам. Но сначала… сначала я должен тебе кое-что показать.

Он встал и направился к двери, ведущей в кухню. Зоя последовала за ним. Они прошли узким коридором, мимо зала с погасшими зелёными свечами и осьминогом в формалине, который сегодня казался особенно мёртвым — три его сердца не бились уже вторые сутки, хотя раньше сокращались исправно. Рокотов заметил это краем глаза и сделал мысленную пометку: «Осьминог умирает окончательно. Это знак. Плохой знак».

Кухня встретила их привычным запахом — смесью пряностей, уксуса, свежей зелени и того особого, ни с чем не сравнимого аромата, который исходил от «ингредиентов». Сегодня этот аромат был гуще обычного. Он обволакивал, проникал в ноздри и оседал на языке сладковато-гнилостным послевкусием.

На разделочном столе, на том самом месте, где вчера лежал кусок мяса с фиолетовым отливом, сегодня покоился новый дар. И это был не просто кусок.

Зоя ахнула и попятилась, прижав ладонь ко рту.

На столе лежала человеческая рука.

Она была отсечена чуть ниже локтя, срез был чистым, почти хирургическим, без рваных краёв и осколков кости. Кожа на руке была бледной, с голубоватым оттенком, но не тронутая разложением. Ногти аккуратно подстрижены, на безымянном пальце — тонкое золотое кольцо с крошечным бриллиантом. Рука лежала ладонью вверх, и на этой ладони, в самом центре, темнел рисунок. Спираль. Такая же, как шрам на ладони Рокотова.

— Боже мой, — выдохнула Зоя. — Это же… это рука. Настоящая человеческая рука.

— Да, — спокойно ответил Рокотов, подходя ближе. — И судя по кольцу, принадлежала она женщине. Не старой. Кожа упругая, без пигментных пятен. Лет тридцать — тридцать пять.

— Её нужно вернуть! Нужно вызвать полицию! — Зоя сорвалась на крик, что было для неё совершенно нехарактерно. — Это же улика! Это часть трупа!

— Тише, — Игорь поднял руку. Голос его звучал ровно, но в нём звенела сталь. — Успокойся. Полиция здесь не поможет. Полиция — это Стромилов, а он сегодня утром уехал отсюда с дырой в душе размером с Марианскую впадину. Кроме того, ты забываешь главное правило «Утробы»: ингредиенты сами находят меня. Я не заказывал эту руку. Я не знаю, кому она принадлежала. Но я знаю, что если я не приготовлю из неё блюдо, завтра здесь будет лежать две руки. Или голова. Или нечто похуже.

Зоя опустилась на табурет, стоявший у плиты, и закрыла лицо руками. Плечи её дрожали. Рокотов дал ей минуту, чтобы прийти в себя, а сам склонился над рукой, разглядывая спираль на ладони.

Рисунок был выполнен не чернилами и не краской. Он был выжжен. Словно кто-то приложил к коже раскалённый прут и держал, пока плоть не задымилась. Края ожога были аккуратными, как будто работу выполнял опытный мастер. Спираль закручивалась против часовой стрелки, уходя вглубь, и в самом центре её темнела крошечная точка, похожая на прокол иглой.

Игорь поднёс свою левую ладонь к руке на столе. Его собственный шрам — старый, побелевший от времени — идеально совпадал по размеру и форме. Только его спираль закручивалась по часовой стрелке. Они были зеркальным отражением друг друга.

— Видишь? — спросил он Зою, не оборачиваясь. — Мы с ней связаны. Эта женщина — или то, что от неё осталось — часть меня. Или я часть её. Спираль — это знак. Древний знак, который я видел только однажды в жизни, до того как он появился на моей руке.

Зоя отняла руки от лица. Глаза её покраснели, но она взяла себя в руки.

— Где вы его видели? — спросила она глухо.

— На камне, — ответил Рокотов. — На том самом камне, на котором я теперь томлю соусы. Я нашёл его пятнадцать лет назад, когда был ещё мальчишкой и жил у бабки в деревне. Мы пошли за грибами в лес, что за Старым оврагом. Место там гиблое, люди его стороной обходят. Говорят, ещё при царе там было языческое капище, а потом, в Гражданскую, красные расстреливали белых и сбрасывали тела в овраг. Я отбился от бабки, заблудился и вышел на поляну, которой раньше никогда не видел. Посреди поляны лежал камень. Огромный, плоский, как стол. И на нём была вырезана эта спираль. Я, дурак малолетний, решил, что это клад. Подошёл ближе, положил ладонь на камень, прямо в центр спирали. И камень был горячим. Как печка. Я отдёрнул руку, но было поздно — на ладони уже вздулся волдырь. Точно такой формы.

Он замолчал, глядя на свою ладонь. Воспоминания нахлынули с новой силой, яркие и болезненные, словно это случилось вчера. Он помнил запах палёной плоти — своей собственной. Помнил крик, который вырвался из горла, и то, как деревья вокруг поляны сомкнули ветви, заслоняя небо. Помнил, как камень загудел, словно огромный колокол, и из-под него поползли змеи — десятки, сотни змей, свивающихся в клубки. Он бежал тогда, не разбирая дороги, и чудом выбрался к деревне. Бабка, увидев ожог, ничего не сказала. Только перекрестилась мелко, достала какую-то мазь из горшочка и велела никогда больше не ходить к Старому оврагу.

— А камень? — спросила Зоя, заворожённая рассказом. — Как он оказался здесь?

— Через десять лет, — продолжил Рокотов, — когда я уже стал поваром и работал в Москве, мне приснился сон. Во сне я снова стоял на той поляне, и камень звал меня. Не словами — вибрацией, которая шла от земли через подошвы. Я проснулся среди ночи, сел в машину и поехал в ту деревню. Пятьсот километров. Приехал на рассвете, нашёл поляну — она ничуть не изменилась. Камень лежал на том же месте, но спираль на нём светилась, как раскалённая. Я подошёл и сказал: «Я пришёл. Что тебе нужно?». И камень… он уменьшился. Прямо на моих глазах, огромная глыба сжалась до размера булыжника, который можно унести в руках. Я взял его, положил в багажник и привёз сюда. С тех пор он греет мои соусы и… притягивает ингредиенты.

Он замолчал. Зоя смотрела на него расширенными глазами. В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды из крана — кап-кап-кап, словно метроном, отсчитывающий время до следующей трапезы.

— И вы не пробовали избавиться от него? — спросила она наконец. — Выбросить в реку? Разбить кувалдой?

— Пробовал, — усмехнулся Рокотов. — Один раз, в начале, когда ещё верил, что можно всё исправить. Отвёз его за город, бросил в болото. Вернулся домой — камень лежит на пороге кухни, тёплый и довольный. Я топил его в проруби, закапывал на кладбище в чужую могилу, даже пытался распилить болгаркой. Диск рассыпался в пыль, а на камне не осталось ни царапины. Он выбрал меня, Зоя. Так же, как я выбираю мясо для своих блюд.

Он снова перевёл взгляд на женскую руку, лежащую на столе. Она всё так же покоилась ладонью вверх, и спираль на ней, казалось, пульсировала в такт каплям из крана.

— А эта женщина? — спросила Зоя. — Вы знаете, кто она? Почему у неё такая же метка?

— Нет, — покачал головой Игорь. — Но я узнаю. Мясо расскажет. Оно всегда рассказывает, если уметь слушать.

Он взял нож — тот самый, с рукоятью из морёного дуба — и поднёс лезвие к запястью отсечённой руки. Сталь коснулась кожи, и по кухне разнёсся тихий, протяжный стон. Звук шёл не от руки, а откуда-то из стен, из труб, из самой сердцевины здания.

— Что это? — прошептала Зоя, вжимаясь в табурет.

— Дом поёт, — ответил Рокотов, не отрывая взгляда от руки. — Он всегда поёт, когда я начинаю готовить. Это хороший знак. Значит, блюдо получится сильным.

Он сделал первый надрез. Кожа разошлась, обнажая подкожную клетчатку — желтоватую, с прожилками сосудов. Крови почти не было, только густая, тёмная жидкость, похожая на вишнёвый сироп, выступила по краям. Рокотов работал аккуратно, как хирург. Он отделил кожу от мышц, обнажил сухожилия и связки. Рука была в идеальном состоянии, словно её ампутировали всего несколько часов назад. Но холода в ней не чувствовалось — она была теплее, чем должна быть мёртвая плоть.