Альтер М. – Гастроном (страница 7)

Рокотов очнулся на полу кухни. Он лежал, скорчившись, в луже собственной рвоты и слюны. Над ним склонилась Зоя с мокрым полотенцем в руках. Её губы шевелились, но он не слышал слов — в ушах стоял звон, как после взрыва.

Он попытался встать, но тело не слушалось. Руки и ноги были ватными, чужими. Во рту стоял вкус меди и тухлой воды. Голова раскалывалась.

— Шеф! Шеф, вы слышите меня? — голос Зои прорвался сквозь звон. — Вы пролежали без сознания почти час. Я уже хотела вызывать скорую, несмотря на ваш запрет.

— Не надо скорую, — прохрипел Игорь. — Помоги мне сесть.

Зоя с трудом подняла его и усадила на табурет. Рокотов обвёл кухню мутным взглядом. Тарелка из чёрного базальта валялась на полу, разбитая вдребезги. Остатки мяса размазались по плитке. Камень под котлом светился тусклым багровым светом, словно в нём тлели угли.

— Я видел, — сказал Рокотов, держась за голову. — Я видел всё. Моего деда. Он не умер тогда, на маяке. Он… он стал чем-то иным. И он служит Голоду. Какому-то Голоду, который требует жертв. И я — его наследник. Моя бабка знала и пыталась меня защитить, но…

Он осёкся. На тыльной стороне его левой ладони, там, где был старый шрам-спираль, кожа покраснела и вздулась. Спираль изменилась. Теперь она закручивалась в обе стороны — и по часовой стрелке, и против. Она стала двойной, переплетённой, словно две змеи, пожирающие друг друга.

— Что это? — прошептала Зоя, глядя на его руку.

— Метка завершена, — ответил Рокотов. — Я принял наследство. Теперь я не просто повар. Я — жрец. И «Утроба» — это не ресторан. Это храм. Храм Голода.

В дверь кухни постучали. Три удара — быстрых, нервных. Так стучала только Зоя, но она стояла рядом. Значит, стучал кто-то другой.

— Кто там? — спросил Рокотов, с трудом поднимаясь на ноги.

— Шеф, это Семён, — раздался глухой голос из-за двери. — Там… там пришли. Гости. Много гостей. Говорят, что записаны на сегодня. Но я сверялся с книгой — на сегодня записей нет.

Рокотов переглянулся с Зоей. В её глазах плескался ужас.

— Сколько их? — спросил он.

— Двенадцать человек, Шеф, — ответил Семён. — И все они… все они выглядят одинаково. Как один человек, только в разной одежде. И у каждого на ладони — спираль.

Игорь Дмитриевич Рокотов выпрямился во весь рост. Боль в голове утихла, уступив место ледяному спокойствию. Он понял: это не гости. Это паства. Его паства. И они пришли на службу.

Он подошёл к умывальнику, сполоснул лицо ледяной водой, вытерся чистым полотенцем. Надел свежий передник. Проверил ножи.

— Открывай двери, Семён, — сказал он громко. — Сегодня «Утроба» принимает всех. Сегодня будет особое меню.

Он повернулся к Зое и добавил тихо, так, чтобы слышала только она:

— Иди в зал. Принимай заказы. Только помни: теперь у нас нет выбора. Мы в самом центре пира. И мы — не хозяева. Мы — лишь официанты на этом празднике Голода.

Зоя медленно кивнула и вышла из кухни, оставив Рокотова одного. Он стоял посреди своего царства — среди кастрюль, ножей, банок со специями и камня, источающего древнее тепло. На столе лежала отсечённая рука, теперь уже почти голая кость, обглоданная его познанием. Но на кости, на самой сердцевине, пульсировала алая точка — словно крошечное сердце, которое не желало умирать.

Рокотов взял нож. За дверью кухни слышался гул голосов — глухих, монотонных, лишённых эмоций. Двенадцать человек с одинаковыми лицами и спиралями на ладонях рассаживались в зале «Утробы». Они пришли не за исцелением. Они пришли кормить Голод. И кормить их должен он, Игорь Дмитриевич Рокотов, шеф-повар храма, наследник безумного смотрителя маяка и внук знахарки, которая не смогла уберечь его от судьбы.

Он усмехнулся, и усмешка эта была горькой, как полынь, и острой, как бритва.

— Ну что ж, дед, — сказал он в пустоту. — Раз уж ты втянул меня в это, покажи, каково меню у Голода. А я уж постараюсь, чтобы блюда вышли… незабываемыми.

Он развернулся к разделочному столу, на котором лежали свежие дары этого утра — три аккуратных свёртка из вощёной бумаги, перевязанных бечёвкой. От них исходил пар, хотя на кухне было холодно. Игорь взял первый свёрток, разорвал бумагу и замер.

Внутри лежало человеческое сердце.

Оно было ещё тёплым.

И оно билось.

Глава третья. Трапеза двенадцати

Сердце билось.

Игорь Дмитриевич Рокотов держал его в ладонях, словно птенца, выпавшего из гнезда, и смотрел, как сокращаются предсердия и желудочки, выталкивая наружу последние капли загустевшей, почти чёрной крови. Сердце было человеческим — в этом не оставалось сомнений. Размер, форма, расположение сосудов, даже крошечный шрам на верхушке, похожий на след от иглы, — всё говорило о том, что этот орган когда-то бился в груди живого человека. И, судя по всему, продолжал биться до сих пор, хотя человек, которому оно принадлежало, давно был мёртв.

Рокотов осторожно переложил сердце на разделочную доску. Мышца сократилась в его пальцах — сильно, судорожно, словно протестуя против прикосновения. На мгновение Игорю показалось, что он слышит крик — далёкий, приглушённый, как из-под толщи воды. Крик ужаса и боли, запертый в тканях, словно джинн в бутылке.

Он сделал глубокий вдох, успокаивая дрожь в руках. За дверью кухни, в зале «Утробы», рассаживались двенадцать гостей. Их шаги были бесшумными, но он чувствовал их присутствие кожей — так чувствуешь приближение грозы, когда воздух становится плотным и электрическим. Зоя, бледная как полотно, стояла у входа в зал, готовая принять «заказ», хотя никакого меню, разумеется, не существовало. Семён, немой посудомойщик, замер в дверях кухни, ожидая указаний. Его маленькие, заплывшие жиром глазки тревожно бегали от сердца на столе к лицу Шефа и обратно.

— Семён, — произнёс Рокотов, не оборачиваясь. — Принеси мне большую сковороду. Чугунную. Ту, что с гербом какого-то барона на дне. И разожги камень.

Семён кивнул и тяжело заворочался в углу кухни, гремя посудой. Рокотов тем временем развернул второй свёрток. Внутри, в промасленной бумаге, лежала печень. Она была тёмно-бордовой, почти коричневой, с зеленоватыми прожилками желчных протоков. Поверхность её блестела, словно покрытая лаком, и источала сладковатый, тошнотворный аромат, напоминающий запах переспелых фруктов, тронутых гнилью. Рядом с печенью лежал маленький свёрток поменьше — в нём оказалась горсть лесных орехов, пересыпанных крупной серой солью. Орехи были странными: скорлупа их напоминала крошечные черепа, сморщенные и потемневшие от времени.

Третий свёрток Рокотов разворачивал с особой осторожностью. Бумага была холодной, словно её только что вынули из морозильной камеры, хотя на кухне царило влажное тепло от камня. Внутри обнаружилась кисть руки — на этот раз левая, с тонкими длинными пальцами и аккуратным маникюром. На безымянном пальце тускло поблёскивало серебряное кольцо с чёрным агатом. А на ладони, в самом центре, темнела спираль. Такая же, как у самого Рокотова, как у руки, найденной утром, как у двенадцати гостей, сидящих сейчас в зале.

Игорь положил кисть рядом с сердцем и печенью. Три дара. Три ингредиента для двенадцати персон. Задача, с которой не справился бы ни один повар в мире, если бы он мыслил в категориях обычной кулинарии. Но Рокотов уже давно перестал быть обычным поваром. Сегодня утром, когда он съел мясо той женщины и увидел своего мёртвого деда, он переступил последнюю черту. Теперь он был жрецом. Жрецом Голода.

Он взял нож — тот самый, с рукоятью из морёного дуба, который, казалось, сам ложился в ладонь, словно был её продолжением. Лезвие поймало отблеск пламени, вспыхнувшего под камнем, и на мгновение засветилось алым, будто раскалённое. Рокотов поднёс нож к сердцу.

— Что ты такое? — прошептал он, глядя на бьющийся орган. — Чьё ты? И почему ты до сих пор живо?

Сердце не ответило, но сократилось снова — на этот раз сильнее, словно пытаясь вырваться из невидимых пут. Игорь прижал его ладонью к доске, чувствуя, как мышца бьётся о дерево, и сделал первый надрез.

Лезвие вошло в плоть с тихим, влажным звуком. Из разреза хлынула кровь — густая, почти чёрная, с металлическим блеском. Она была горячей, обжигающе горячей, словно сердце только что извлекли из живой груди. Кровь потекла по разделочной доске, собираясь в углублениях древесных волокон, и от неё повалил пар. Пар этот пах не железом и солью, как обычная кровь, а чем-то иным — сложным, многослойным ароматом, в котором смешались ноты мускуса, ладана, сырой земли и едва уловимый запах жасмина.

Рокотов вдохнул этот пар и почувствовал, как голова слегка закружилась. Перед глазами на мгновение вспыхнула картина: ночной лес, залитый лунным светом; фигура в тёмном балахоне, стоящая у каменного алтаря; и ещё одна фигура — обнажённая, распростёртая на алтаре, с зияющей раной в груди. Картина исчезла так же быстро, как появилась, оставив после себя смутное чувство узнавания. Игорь понял, что видел момент жертвоприношения. Того самого, в результате которого сердце оказалось на его столе.

Он продолжал резать. Сердце было устроено сложно: четыре камеры, клапаны, толстые стенки желудочков. Рокотов работал с точностью хирурга, отделяя предсердия от желудочков, вырезая аорту и лёгочный ствол. Каждый разрез сопровождался новой вспышкой видения. Он видел лица — искажённые болью, молящие, смирившиеся. Видел руки, воздетые к небу или скованные цепями. Видел каменные круги, выложенные на земле, и спирали, начертанные кровью. И над всем этим — ощущение присутствия чего-то огромного, безликого и вечно голодного. Того самого Голода, о котором говорил дед.