Альтер М. – Гастроном (страница 4)

Рокотов разжал пальцы, и кусок упал обратно на тарелку с мерзким чавкающим звуком.

Он понял. Ужас ледяной змеёй пополз по его позвоночнику, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Саргин не был жертвой. Саргин был убийцей. Но Стромилов, съев его плоть, увидел себя на месте жертвы. Значит, душа, или память, или что-то ещё, что осталось в этих клетках, не принадлежало Саргину. Она принадлежала девушке, которую Саргин убил и съел. Или тому, чью боль Саргин впитал в себя.

Игорь готовил не мясо маньяка.

Он готовил боль всех, кого этот маньяк замучил.

А теперь Стромилов лежит без сознания в его кабинете. И шёпот сказал: «Ты — один из них».

Игорь Рокотов вытер руки о передник, оставив на грубой мешковине кровавый след. Он отправился в кабинет. Нужно было привести следователя в чувство. Нужно было узнать, что именно тот видел в конце, перед тем как упасть. Кого он пытался ударить ножом? Саргина? Или кого-то ещё?

В кабинете, заставленном банками с заспиртованными аномалиями (двухголовый цыплёнок, младенец с рыбьим хвостом, сердце с торчащим из него гвоздём), на кожаном диване лежал Стромилов. Зоя держала у его носа ватку с нашатырём. Семён стоял в дверях, загораживая проход своей необъятной тушей, и тупо смотрел в одну точку на стене.

Стромилов застонал. Веки его дрогнули.

— Он приходит в себя, — констатировала Зоя.

— Оставь нас, — приказал Игорь.

Зоя колебалась лишь мгновение. Она посмотрела на Шефа долгим, понимающим взглядом. Она тоже слышала шёпот в темноте. Но она ничего не сказала. Вышла, уводя с собой Семёна.

Рокотов присел на край стола напротив дивана. Следователь открыл глаза. В них уже не было той водянистой цепкости. В них плескался животный, панический ужас загнанного в угол существа. Он посмотрел на Игоря, и в этом взгляде читалась мольба.

— Воды… — прохрипел он.

Игорь подал ему стакан с водой со своего стола. Стромилов пил жадно, обливаясь, вода стекала по его подбородку на галстук цвета запёкшейся крови.

Напившись, он откинулся на подушки дивана и закрыл глаза.

— Я видел их, — произнёс он глухо. — Всех семерых. И ещё одну… восьмую. Девочку, которую даже не искали, потому что она была беспризорницей. Они стояли вокруг меня. У них не было глаз. Вместо глаз были дыры, и оттуда шёл свет, как из доменной печи. И они молчали. Они просто смотрели на меня своими дырами и ждали, когда я сделаю это.

— Что «это»? — спросил Рокотов, чувствуя, как сердце сжимается в груди до размеров грецкого ореха.

— Я должен был убить Саргина, — ответил Стромилов, не открывая глаз. — Я держал нож. А Саргин стоял передо мной на коленях и плакал. Как тогда, в девяносто восьмом, когда мы его брали. Только тогда он смеялся, а в этот раз плакал. И девушки ждали, что я его зарежу. Они хотели моими руками завершить возмездие.

— Вы не зарезали, — констатировал Рокотов.

— Я не смог, — выдохнул Стромилов. Голос его сорвался на хрип. — Потому что понял: я убил бы не его. Я убил бы себя. В тот раз, в девяносто восьмом… это не он сопротивлялся. Я его застрелил. Не при попытке к бегству. Я застрелил его в подвале, когда он был прикован наручниками к батарее. Потому что он знал обо мне то, чего не знал никто. Он знал, что я… что я люблю смотреть, как они умирают. Он был моим зеркалом. И я разбил зеркало.

Игорь Рокотов сидел неподвижно. В висках стучала кровь. Вот оно. Признание. Блюдо сработало даже лучше, чем он рассчитывал. Он вскрыл нарыв, и оттуда хлынул гной.

— Вы убийца, — сказал Рокотов тихо. — Такой же, как Саргин. Только с милицейской корочкой.

— Да, — прошептал Стромилов. — И теперь я знаю, что мёртвые видят нас. И они готовят нам место за своим столом. Чем вы меня накормили, Шеф? Почему я чувствую, что у меня внутри всё ещё горит тот подвал?

Рокотов не ответил. Он смотрел на свою ладонь. Шрам-спираль перестал болеть. Вместо этого от него по руке разливалось приятное, сытое тепло. Словно он сам только что поел чего-то очень калорийного и питательного.

«Ты питаешься болью убийц, — вспомнил он шёпот. — Потому что сам — один из них».

Нет. Он не убийца. Он всего лишь повар. Он готовит то, что приходит. Он не выбирал ингредиенты.

Но ведь можно закрыть ресторан. Можно уехать. Можно выбросить мясо в реку. Можно сжечь кухню дотла.

Он не сделает этого. Потому что впервые за много лет он чувствует азарт. Настоящий, животный азарт хищника, почуявшего запах добычи. Стромилов — только первое блюдо. А сколько ещё таких «следователей», «прокуроров» и «святош» ходит по этой земле, прикрываясь благими намерениями?

Ингредиенты сами найдут его. Они всегда находят. Нужно только открыть дверь.

Игорь Рокотов встал, поправил передник и улыбнулся своему гостю самой искренней, самой жуткой улыбкой, на какую только был способен человек, заглянувший за грань вкуса.

— Отдыхайте, Викентий Павлович, — сказал он мягко. — Завтра мы обсудим… специальное меню. Для вас и ваших коллег. Думаю, у вас найдётся что им подать.

Он вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь. В коридоре пахло тленом и корицей. Из кухни доносился едва слышный стук — словно кто-то бросал куски сырого мяса на разделочную доску.

Рокотов направился на кухню. Нужно было проверить, что за посылка прибыла сегодня к утру. Завтра новый день. Новый гость. И новая, старая как мир, боль, требующая изысканного соуса и правильной температуры подачи.

Ведь если подумать, что такое ресторан высокой кухни, как не алтарь, на котором приносят в жертву неведение и самообман?

А он, Игорь Дмитриевич Рокотов, всего лишь скромный жрец этого странного, кровавого и бесконечно увлекательного культа. И его «Утроба» будет наполняться, пока есть те, кто хочет узнать правду о себе.

И те, кто готов за эту правду платить. Не деньгами. Нет. Чем-то гораздо более ценным.

Самими собой.

Глава вторая. Кровь и почва

Утро после полуночного спектакля выдалось серым и промозглым, словно сама природа решила накинуть на город саван из мокрой ваты. Игорь Дмитриевич Рокотов не спал. Он вообще редко спал в последние месяцы — сон стал роскошью, доступной лишь тем, чья совесть ещё способна погружаться в блаженное забытьё. Его же совесть, если она ещё существовала где-то в глубине души, свернулась калачиком, как раненый зверь, и тихо скулила, не мешая работать.

Он стоял у окна своего кабинета, выходящего в узкий двор-колодец, и смотрел, как капли дождя разбиваются о ржавый карниз. В правой руке он держал чашку с чёрным кофе — густым, как мазут, и горьким, как полынная настойка. Кофе он варил сам, на песке, привезённом из Египта, и добавлял в него крошечную щепотку того самого порошка, который дала ему старуха-травница. Порошок не имел вкуса, но обострял восприятие до предела, позволяя видеть тени в углах и слышать шёпот в водопроводных трубах.

Стромилова час назад забрала неприметная машина с тонированными стёклами. Следователь ушёл на своих ногах, но двигался как сомнамбула, глядя перед собой остановившимися глазами куклы. Он не сказал больше ни слова. Только на прощание сжал руку Рокотова с такой силой, что хрустнули суставы, и заглянул ему в глаза с выражением, которое Игорь не смог расшифровать. Это не была благодарность. И не угроза. Это было нечто среднее между мольбой о пощаде и обещанием вернуться.

Дверь кабинета отворилась без стука. Зоя. Она всегда входила без стука, словно имела на это какое-то древнее, негласное право.

— Уехал, — сообщила она, прикрывая за собой дверь. — Семён проводил до машины. Водитель — тип в штатском, но выправка военная. Стромилов сел на заднее сиденье и сразу закрыл глаза. Будто спал.

— Он и спит, — отозвался Рокотов, не оборачиваясь. — Только с открытыми глазами. Теперь он будет спать до тех пор, пока не переварит то, что съел. А это может занять недели. Месяцы. Всю оставшуюся жизнь.

Зоя приблизилась к столу, за которым накануне лежал следователь, и провела пальцем по кожаной обивке дивана. На подушечке остался едва заметный серый налёт — словно пепел или пыльца с крыльев мотылька.

— Он вспотел, когда лежал, — заметила она. — И пот этот… он пахнет. Не человеческим потом. Так пахнет старый погреб, где долго хранили картошку и забыли закрыть отдушину. Землёй и гнилью.

— С каждым блюдом эманации становятся сильнее, — Рокотов наконец обернулся. Лицо его осунулось за ночь, под глазами залегли фиолетовые тени, но взгляд оставался острым, как лезвие его любимого ножа. — Вчера я использовал печень. Или то, что я принял за печень. Ты сама видела, что случилось. Свечи погасли. Тьма стала физической. И шёпот… ты слышала шёпот?

Зоя кивнула. Её лицо, обычно бесстрастное, дрогнуло. В уголках губ залегла горькая складка.

— Слышала. Он говорил о вас, Шеф. Он говорил, что вы — один из них. Один из кого?

Рокотов поставил чашку на подоконник и потёр переносицу. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как запах разложения, который иногда просачивался из вентиляции, хотя в ресторане не было никаких испорченных продуктов. Игорь знал ответ, но произнести его вслух означало переступить ещё одну невидимую черту. А он и так переступил их слишком много за последние месяцы.

— Один из мёртвых, Зоя, — сказал он наконец тихо. — Один из тех, кто уже не принадлежит миру живых, но ещё не принят миром иных. Я — повар на границе. Я готовлю пищу для тех, кто хочет вспомнить, и для тех, кто хочет забыть. И плата за это… плата берётся не деньгами.