Альтер М. – Чистый лист (страница 3)

Максим слушал молча, лишь изредка кивая. Ручка скользила по бумаге — быстро, но без суеты. Когда Арсений закончил, секретарь отложил ручку и перечитал написанное.

— Очень подробно, — сказал он. — Необычно подробно для сновидения. Вы уверены, что ничего не домыслили при пробуждении?

— Ничего. Я помню каждую деталь. Даже узор на ручке входной двери — бронзовая накладка в виде дубового листа. Я не мог это придумать. Такие детали не придумываются.

— Согласен. — Максим задумчиво постучал ручкой по блокноту. — Можно вопрос личного характера?

— Спрашивайте.

— Вы принимаете какие-либо препараты? Снотворное, антидепрессанты, транквилизаторы?

— Снотворное. Прописал врач. От бессонницы.

— Я не врач, но побочным эффектом некоторых снотворных препаратов бывают яркие, необычайно реалистичные сновидения. Иногда — кошмары. Возможно, ваш сон связан именно с этим.

— Возможно. — Арсений пожал плечами. — Но я принимаю снотворное не каждый день. И такие сны мне снятся независимо от таблеток.

Они помолчали. Максим закрыл тетрадь и выключил диктофон.

— На сегодня всё? Других снов не было?

— Нет. Только этот.

— Хорошо. Я распечатаю запись, сверю со стенограммой и подготовлю чистовик к завтрашнему дню. Договорились?

— Договорились.

Максим убрал вещи в портфель и поднялся. У двери снова обернулся:

— Арсений Дмитриевич, будьте осторожнее со снотворным. Если сны станут чересчур беспокойными, возможно, стоит на время отказаться от препарата.

— Я подумаю.

Когда входная дверь закрылась, Арсений ещё долго сидел в кресле, допивая чай. Слова Максима о побочных эффектах звучали разумно, но не убеждали. Он принимал снотворное и раньше, когда ещё не было проблем с памятью, и никаких особенных кошмаров не наблюдалось. Обычная бессонница — обычные сны. Дело было в другом. В чём-то более глубоком и тёмном.

Остаток дня он провёл за попытками работать. Открыл ноутбук, создал новый документ и уставился на чистый лист. Буквы не шли. В голове крутились обрывки сна — дубовый лист на дверной ручке, мясистое лицо, розовая вода. Он попытался трансформировать это в сюжет, но натыкался на внутреннее сопротивление. Сон не желал становиться текстом. Он оставался чем-то отдельным, чужеродным — не материалом для творчества, а воспоминанием о пережитом.

Вечером Арсений включил телевизор. Показывали новости. Диктор с хорошо поставленной скорбью в голосе сообщала о череде загадочных смертей в городе. Третье тело за месяц. Все жертвы — мужчины старше пятидесяти, без видимых признаков ограбления. Полиция не исключает серийный характер преступлений. На экране появилась фотография: мясистое лицо, маленькие глаза, усы щёточкой.

Арсений замер.

Фотография была та самая. Из сна.

Он не мог ошибиться — слишком хорошо запомнил лицо. Те же глубоко посаженные глаза. Та же щёточка усов. Даже выражение лица — самодовольное, чуть брезгливое — совпадало. Сердце забилось быстро-быстро, ладони вспотели. Арсений схватил пульт и прибавил громкость.

«...тело обнаружено сегодня утром в частном доме на окраине города. По предварительным данным, смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы. Личность погибшего установлена — это Георгий Антонович Вельяминов, бывший директор фармацевтической компании, последние годы находившийся на пенсии. Следствие отрабатывает все версии...»

Дальше Арсений не слушал. Он смотрел на экран и не мог отвести взгляд. Убит. Сегодня утром. В частном доме. Черепно-мозговая травма. Все детали совпадали. Человек, которого он видел во сне, оказался реальным. Более того — он был убит именно так, как приснилось Арсению.

Совпадение? Исключено. Таких совпадений не бывает.

Что же тогда?

Он перебрал в уме все возможные объяснения. Первое: он где-то видел этого человека раньше — на улице, в магазине, по телевизору, — и подсознание вплело знакомое лицо в сюжет сновидения. Но тогда откуда такая точность в деталях — дом, обои, дубовый лист на двери? Он никогда не был в доме Вельяминова. Даже фамилии такой не знал до сегодняшнего вечера.

Второе: он видел новости об убийстве утром, до того как проснулся окончательно. Например, работал телевизор, он сквозь сон услышал репортаж — и мозг встроил информацию в сновидение. Но это невозможно: он проснулся в семь, а тело, судя по репортажу, нашли около одиннадцати. Кроме того, он точно помнил, что засыпал в тишине и телевизор не включал.

Третье объяснение было самым пугающим. Он не хотел его принимать — оно казалось абсурдным, невозможным, безумным. Но оно лезло в голову, настойчивое и липкое, как осенний туман. Что, если это не сон? Что, если он действительно был в том доме? Что, если убийство совершил он сам, а воспоминание о нём замаскировалось под сновидение?

Арсений вскочил с кресла и заходил по комнате. Нужно успокоиться. Это бред. Это паранойя, вызванная стрессом, недосыпом, таблетками. Он — писатель, а не убийца. Он мухи не обидит, не то что человека. У него нет причин ненавидеть какого-то пенсионера-фармацевта, которого он даже не знает.

Но холодная ненависть из сна — она была настоящей. Он чувствовал её каждой клеткой тела.

Арсений подошёл к книжному шкафу и взял дневник. Пролистнул к последней записи. Слова прыгали перед глазами: «…повторяется каждую ночь… человек в чёрном… я делаю что-то ужасное…» Когда он это писал? Неделю назад? Две? Даты в дневнике не было.

Он сел за стол и попытался рассуждать логически. Допустим, он лунатик. Ходит во сне и совершает неосознанные действия. Это объяснило бы провалы в памяти — мозг блокирует воспоминания о ночных блужданиях, отсюда и амнезия. Но лунатизм не объясняет убийство. Лунатики не убивают людей тяжёлыми предметами — они ходят по дому, переставляют вещи, иногда выходят на улицу. Кроме того, дом Вельяминова находится на другом конце города. Даже во сне туда не дойти пешком. Нужна машина, нужно знать адрес, нужно иметь мотив.

Ничего из этого у Арсения не было.

Или он просто не помнил?

Он достал из ящика стола ключи от машины. Вышел в гараж. Автомобиль — старенький тёмно-синий седан — стоял на месте. Арсений обошёл его, проверил капот — холодный. Если бы он ездил куда-то ночью, двигатель сохранил бы остаточное тепло. Но это ничего не доказывало — до утра машина могла остыть.

Он открыл водительскую дверь и осмотрел салон. Всё как обычно: забытая в подстаканнике монетка, старый чек на пассажирском сиденье, перчатки в бардачке. Спидометр показывал тот же пробег, что и вчера. Или не тот же? Он не помнил, каким был пробег вчера. Не помнил, ездил ли куда-то в последние дни.

Вернувшись в дом, он первым делом полез в телефон. Открыл историю звонков, сообщения, заметки. Ничего подозрительного. Потом проверил шкаф в прихожей — всю одежду, обувь. Никаких следов крови или грязи. Осмотрел руки — чистые, никаких ссадин или царапин. Это немного успокоило. Если бы он действительно кого-то убил тяжёлым предметом, на одежде и руках остались бы следы.

Но что, если он переоделся? Что, если одежду выбросил?

Он вспомнил камин. Груду пепла. Недели три назад. Может, он сжёг не черновики?

Арсений опустился на корточки перед камином и заглянул в топку. Там, среди золы и углей, по-прежнему белел обрывок бумаги. Он протянул руку — и отдёрнул. Почему-то стало страшно. Очень страшно. Так страшно, что зазвенело в ушах и пересохло во рту. Он понял, что не хочет знать, что написано на этом клочке. Точнее, хочет — но боится.

Усилием воли он заставил себя дотянуться до обрывка и вытащить его. Треугольник оказался плотным — хорошая бумага, не газетная, не тетрадная. На одной стороне сохранились буквы. Всего несколько слов, написанных от руки. Почерк был его — торопливый, рваный.

«…тело в подвал. Не забудь…»

Арсений уронил обрывок.

Рука дрожала. В висках стучала кровь. Он поднял бумажку, перечитал — и не поверил глазам. Что за бред? Какое тело? Какой подвал? В его доме вообще нет подвала! Или есть? Он не помнил. Господи, он даже не помнил, есть ли в доме подвал.

Он вскочил и бросился на кухню. Там, в полу, под старым ковриком, должен быть люк — он смутно помнил это с тех пор, как покупал дом три года назад. Кажется, риелтор что-то говорил о погребе. Арсений отдёрнул коврик.

Люк был на месте. Квадратная деревянная крышка с металлической ручкой. Он никогда не спускался в подвал — не было нужды. Но сейчас, глядя на почерневшее от времени дерево, он отчётливо понял: спускался. Много раз. Просто не помнил.

Он взялся за ручку. Потянул.

Крышка подалась неожиданно легко — петли были хорошо смазаны. Из тёмного проёма пахнуло сыростью и чем-то сладковатым, приторным. Арсений зажёг фонарик на телефоне и посветил вниз. Узкая лестница, земляной пол, кирпичные стены. Спускаться было страшно, но не спуститься он уже не мог. Любопытство и ужас сплелись в тугой узел и тащили его вниз.

Ступени скрипели. Свет фонарика выхватывал из темноты детали: старую банку из-под краски, моток верёвки, сломанный стул. Обычный хлам, какой скапливается в подвалах годами. Он спустился до конца и повёл лучом по сторонам.

В углу стоял верстак.

Точно такой же, как во сне. Тот самый верстак, который приснился ему в доме у реки.

Арсений замер. Фонарик в руке дрожал. Луч метался по стенам, выхватывая всё новые детали: полки с инструментами, старый керосиновый фонарь, моток бельевой верёвки под потолком. И в дальнем углу, там, куда свет почти не доставал, — что-то большое, накрытое брезентом.