Альтер М. – Чистый лист (страница 2)

— Я согласен быть инструментом. Могу приступать завтра.

— Подождите. — Арсений поднял руку. — Есть ещё кое-что. Домработницу я уволил. Возможно, мне потребуется помощь по хозяйству. Не уборка, нет. Просто... иногда я забываю очевидные вещи. Выключить плиту. Запереть дверь. Принять лекарство. Мне нужен человек, который проследит. Это не входит в прямые обязанности секретаря, я понимаю. Готов доплачивать.

— Не нужно доплачивать. Я просто буду внимателен.

Арсений прищурился. Что-то в этом Максиме было неправильное. Слишком покладистый. Слишком удобный. Такие люди не встречаются в реальной жизни — только в плохих романах, где автору лень прописывать характер второстепенного персонажа. Но сейчас выбора не было. Другие кандидаты отпали, а ждать больше он не мог. Сны снились каждую ночь, и каждое утро они утекали, как вода сквозь пальцы. Ещё пара недель — и он сойдёт с ума от невозможности удержать эти образы.

— Хорошо. Договорились. Тогда завтра в восемь.

Максим поднялся. Движения у него были плавные, почти бесшумные — он передвигался по комнате, как тень. У двери обернулся:

— Арсений Дмитриевич, разрешите совет?

— Слушаю.

— Купите новый чайник. Зелёный чай, заваренный остывшей водой, портит желудок.

И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Арсений остался в кресле. Совет нового секретаря позабавил и одновременно царапнул. Откуда он узнал про зелёный чай? Он не заходил на кухню. Чайник не видел. В гостиной не было ни одной чайной принадлежности. Может, угадал? Или унюхал запах? Арсений понюхал свою кружку — пахла она исключительно керамикой и старой заваркой. Никакого специфического аромата.

Он подошёл к окну и посмотрел во двор. Максим как раз выходил из калитки — серая фигура в серых ноябрьских сумерках. Шёл не торопясь, словно прогуливался. У поворота остановился, достал телефон, что-то набрал — и, не оглядываясь, свернул за угол.

Странный человек, подумал Арсений. Но для его целей — идеальный.

Весь оставшийся день он провёл в бесцельной праздности. Попытался читать — роман какого-то модного дебютанта, присланный издателем на отзыв, — но на третьей странице поймал себя на том, что не понимает смысла прочитанного. Слова скользили по поверхности сознания, не проникая внутрь. Он отложил книгу и включил телевизор. По новостям показывали сюжет об очередном громком преступлении — в соседнем районе нашли тело мужчины с признаками насильственной смерти. Полиция просила свидетелей обратиться. Арсений выключил звук и стал смотреть на мелькающие картинки: жёлтая лента оцепления, люди в форме, носилки, накрытые чёрным полиэтиленом. Обычный информационный шум, к которому он давно привык.

К вечеру дождь усилился. Ветер швырял капли в окно с такой силой, что стёкла дрожали. Арсений задёрнул шторы, зажёг торшер и сел в кресло. Тишина в доме стала гуще — не та уютная тишина, что бывает перед камином с книгой, а вязкая, тревожная, какая воцаряется в пустых комнатах, когда хозяин остаётся один на один с собственными мыслями. Он попытался вспомнить, чем занимался вчера. Понедельник. Что было в понедельник? Пустота. Среда на прошлой неделе? Тоже ничего. Последнее ясное воспоминание — визит к врачу две недели назад. Всё, что между, подёрнуто серой дымкой.

Он встал, подошёл к книжному шкафу и достал с полки толстую тетрадь в кожаном переплёте. Дневник. Вернее, жалкая попытка вести дневник — начатая месяц назад и заброшенная через три дня. Арсений пролистнул страницы. Запись первая: «Сегодня вспомнил запах маминых духов. Испугался — запах был настолько реальным, что я обернулся. Никого». Запись вторая: «Снился дом у реки. Никогда там не был, но знаю планировку до мелочей. Пять комнат, винтовая лестница, в подвале — верстак». Запись третья была неразборчива — строчки прыгали, буквы наползали друг на друга. Арсений всмотрелся в каракули и с трудом разобрал несколько слов: «…повторяется каждую ночь… человек в чёрном… я делаю что-то ужасное…»

Он захлопнул тетрадь. Сердце билось часто и неровно. Человек в чёрном? Что за бред? Может, это был фрагмент сна — или обрывок старого рассказа? Он ведь писал триллеры. В его книгах хватало и людей в чёрном, и ужасных поступков. Но зачем записывать это в дневник как реальное переживание?

Арсений заставил себя успокоиться. Он слишком впечатлителен. Нервы расшатаны бессонницей и провалами в памяти. Одинокий дом, дождь, нелепые страхи — всё это легко объяснимо. Завтра придёт секретарь, начнётся нормальная работа со сновидениями, и странные записи перестанут появляться. Постепенно память восстановится. Психика перестанет защищаться. Всё наладится.

Он лёг спать рано — в десятом часу. Выпил снотворное (прописанное врачом, но принимаемое нерегулярно), почистил зубы, глядя в зеркало на своё осунувшееся лицо, и забрался под одеяло. Дом погрузился в темноту. Только в кабинете остался гореть торшер — Арсений всегда оставлял свет в одной комнате, потому что просыпаться в полной тьме было страшно. Просыпаться и не понимать, где ты, кто ты, и что случилось вчера.

Сон пришёл быстро — снотворное подействовало.

Ему снилась комната.

Это была не та комната, в которой он заснул. Чужая спальня: обои в бледно-зелёную полоску, платяной шкаф с зеркальной дверцей, широкая кровать с латунными набалдашниками. На тумбочке — фотография в рамке. Арсений (во сне он был собой, но одновременно кем-то другим — тем, кто знал этот дом) взял фотографию. С неё смотрел мужчина лет пятидесяти, с мясистым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами. Усы щёточкой. Арсений знал этого человека. Знал — и ненавидел. Ненависть была холодной, спокойной, как вода в глубоком колодце.

Он положил фотографию и вышел в коридор. Ноги ступали по паркету совершенно бесшумно — ни скрипа, ни шороха. В доме пахло воском и старыми вещами. Где-то тикали часы — не те, дедовские, а другие, с мелодичным боем. Арсений спустился по лестнице. Перила были деревянные, гладкие, отполированные сотнями прикосновений. На стенах висели картины — пейзажи, написанные маслом. Он не смотрел на них. Он знал дорогу.

Внизу, в гостиной, горел камин. Перед камином в кресле сидел человек — тот самый мужчина с фотографии. Живой, настоящий, в домашнем халате и тапочках. Он читал газету, не замечая вошедшего. Или делал вид, что не замечает. Арсений подошёл сзади. В правой руке у него что-то было — тяжёлое, металлическое. Предмет возник словно ниоткуда, как это бывает во сне, когда нужные вещи материализуются сами собой.

Дальнейшее помнилось урывками. Удар — глухой, неприятный звук. Тело, оседающее в кресле. Газета, выпавшая из ослабевших пальцев. Каминная решётка, на которую брызнуло что-то тёмное.

Потом — ванная комната. Яркий свет. Он моет руки. Вода в раковине розовая. Он смотрит в зеркало и видит своё лицо — совершенно спокойное, без тени волнения. Как будто ничего особенного не произошло.

Сон оборвался резко, без перехода.

Арсений открыл глаза. За окном серело ноябрьское утро. Он лежал в своей постели, укрытый одеялом до подбородка, и смотрел в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони были влажными от пота. Во рту — металлический привкус.

Подробности сна стояли перед глазами с фотографической чёткостью. Зелёные обои в полоску. Фотография на тумбочке. Мясистое лицо мужчины. Розовая вода в раковине. И главное — то чувство холодной, спокойной ненависти, которое он испытал, глядя на спящего (или читающего? — во сне тот читал газету) человека. Чувство было настолько реальным, что даже сейчас, проснувшись, Арсений ощущал его отголоски — как горечь на языке.

Он сел на кровати и потянулся за блокнотом, который предусмотрительно оставил на тумбочке. Записал всё — обои, фотографию, газету, воду. Рука дрожала, буквы выходили неровными. Последней строчкой он вывел: «Я убил человека. Во сне».

Дописав, отложил блокнот и долго сидел, обхватив колени руками. Такие сны снились ему не впервые. Яркие, детальные кошмары с сюжетами о насилии, преследовании, смерти — обычное дело для автора психологических триллеров. Но этот отличался. Он был слишком реальным. Слишком подробным. И чувство ненависти — оно не рассеялось после пробуждения, как обычно. Оно осталось в груди, глухое и тяжёлое, словно проглоченный камень.

В половине восьмого раздался звонок. Арсений вздрогнул, хотя ждал его. Накинул халат и спустился открывать. На пороге стоял Максим — в том же сером пальто, с тем же кожаным портфелем. Сегодня к портфелю добавился термос.

— Доброе утро, Арсений Дмитриевич. Я принёс чай. Зелёный. Правильно заваренный.

— Проходите. — Арсений посторонился, пропуская гостя. — Вы пунктуальны. Это хорошо.

Они снова устроились в кабинете. Максим достал из портфеля толстую тетрадь в чёрной обложке, ручку и диктофон — маленький, серебристый.

— Вы не против записи? — спросил он. — Для точности. Я буду вести параллельную стенограмму, но диктофон — надёжнее. Вдруг я что-то упущу.

— Не против.

Максим включил диктофон, положил его на журнальный столик и приготовился писать.

— Рассказывайте.

Арсений отпил из крышки термоса, который предусмотрительно наполнил секретарь. Чай действительно был превосходный — горячий, терпкий, с цветочным ароматом. Сделав глоток, он начал рассказывать. Старался говорить спокойно, но голос предательски срывался. Описал комнату, мужчину с фотографии, лестницу, гостиную, камин. Рассказал про удар — глухой звук, оседающее тело. Про ванную и розовую воду.